Портер Уолкинс, мужчина пятидесяти с небольшим лет, обладал строгими представлениями о морали, чувством долга и презрением к идеологии – качествами, которые выглядели бы уместнее на три четверти века раньше, – и одевался в соответствии со своим характером. Накладки на локтях твидовой спортивной куртки. Белая рубашка с галстуком-бабочкой. Серые шерстяные брюки с полосатыми подтяжками. Сверкающие туфли.
Подтянутый, в хорошей форме, с изнуренным от забот и заботливым лицом, как у персонажей Нормана Роквелла, он всегда пребывал в хорошем настроении. Но что-то – возможно, настороженный взгляд карих глаз – наводило на мысль о том, что он скрывает от всех непреходящую хандру.
Секретарша ушла на ланч, и доктор принял Джейн в своем кабинете. Та разделась до нижнего белья; казалось, он не обратил никакого внимания на два «хеклер-коха» сорок пятого калибра. Джейн растянулась на столе для осмотра, и Уолкинс обследовал и промыл рану, которая, по его мнению, была серьезнее, чем предполагала пациентка. Сделав местное обезболивание, он наложил швы на разорванную пулей плоть.
– Со временем они сами растворятся, – заверил он. – Снимать не нужно.
В прошлый раз она спросила у него, почему он рискует, принимая пациентов тайно, что может привести к отзыву лицензии. Тогда он ответил: «Я смотрю новости, миссис Хок», имея в виду не только новости о ней, но и все известия о том, как мир погружается в темноту.
– Вы отдали столько же, сколько получили? – спросил он.
– Больше. Но недостаточно. Этого всегда недостаточно. Тут нужен альпинист, а я начинаю подозревать, что я бегунья.
– Вы измучены. И наверное, потеряли больше пинты крови.
– Ну, я часто сдавала кровь – как раз пинту. Потеря ерундовая.
Джейн села на краю стола. Доктор поднял бровь и едко сказал:
– Вообще-то, я сказал «больше пинты». Поскольку вы не были достаточно предусмотрительны и не собрали кровь так, чтобы я мог измерить ее количество, было бы разумнее не считать потери «ерундовыми». Вы отдохнете пару дней в комнате наверху, а я буду время от времени заглядывать к вам.
– Остаться в вашем доме?
– Я не предлагаю вам делить со мной постель, миссис Хок. Может, я и выгляжу как плейбой, но не являюсь им, уверяю вас.
– Нет, простите, я только хотела сказать, что вы не можете оставлять у себя самого разыскиваемого в стране преступника.
– Самого разыскиваемого – возможно. Насчет преступника сомневаюсь.
– И потом, не обижайтесь, но я бы предпочла отдохнуть там, где смогу быть с моим мальчиком, моим сыном.
Уолкинс проткнул иглой крышечку какой-то ампулы и набрал в шприц дозу.
– Что вы делаете? – спросила она.
Ее беспокойство вызвало у доктора недоумение.
– Это антибиотик. С учетом ваших подвигов, насколько я их себе представляю, страх перед уколом выглядит странно.
– Дело не в игле. Нельзя ли дать какие-нибудь таблетки?
– Таблетки вы тоже будете принимать, миссис Хок. Поскольку я получил прекрасное медицинское образование, а вы нет, предлагаю ответить: «Хорошо, доктор» – и избежать всевозможных бактериемий, токсемий и смертоносного сепсиса. И еще, вы ведь делали себе инъекции антирабического иммуноглобулина по указанному графику?
– Да, конечно.
– Не врете?
Она поморщилась:
– Не вру, мамочка, я делала себе инъекции антирабического иммуноглобулина.
Он пережал ей резиновой трубкой сосуды на правой руке, выше локтя, нащупал вену, сказал, что у Джейн отличная венозная структура, протер кожу спиртом и сделал инъекцию.
Джейн смотрела, как жидкость уходит из шприца, и одновременно старалась прогнать обморок, затуманивший периферию зрительного поля. Когда Портер Уолкинс вытащил иглу, она потеряла сознание и упала бы со стола, на котором сидела, если бы доктор не подхватил ее.
Меньше чем через минуту Джейн пришла в себя. Она созналась, что и в самом деле крайне утомлена, а когда оделась, позволила доктору проводить ее наверх.
За пять дней с момента побега Джоли Тиллмен от матери и сестры, собиравшихся ввести ей препарат с механизмом управления, она стала нелюдимой, что было совсем ей несвойственно, – подозревала чуть ли не всех и каждого и почти все время проводила с лошадьми. Прежде стойкая, она рыдала два дня и теперь ходила с угнетенным, подавленным видом; Лютеру не удавалось ее утешить.
Да и сам он был безутешен, потеряв столько же, а в некотором смысле и больше: Ребекка была и оставалась его великой любовью, единственной в жизни. Он знал, что, если ему и Джоли суждено справиться со всем этим, они должны найти выход вместе – иного не дано. Ситуация была необычной: те, кого они любили и потеряли, оставались в живых, но навсегда перестали быть прежними.
Он побрил голову и стал отращивать бороду, в которой оказалось больше седых волос, чем черных, хотя седины на голове не появилось. Перемены во внешности, однако, не вывели его из депрессии и не дали надежд на будущее.
