Это дело по праву можно назвать самым загадочным! Ведь столько загадок Дарье Бестужевой, юной, но уже опытной любительнице распутывать преступления, еще не попадалось. Началось все безобидно: из-за реконструкции театра труппа вынуждена была искать другую площадку для репетиций и нашла ее в красивом особняке с большой залой – идеальное место, если бы оно через несколько дней не превратилось в комнату страхов! Даже Даша испугалась, когда во время репетиции раздался жуткий вой и свет погас от внезапного порыва ветра! Однако барышня уверена: их кто-то разыгрывает, и, узнав мотив, легко вычислить мошенника, как вдруг… случается кое-что по-настоящему ужасное – владелицу особняка находят убитой!
За окном темно, в комнате еще темнее. За окном стужа, в доме, кажется, еще больший холод.
Кутающийся в видавший виды овчинный тулупчик высокий и нескладный мужчина на миг разжал посиневшие губы.
– Шнифт, кончай зубами стучать.
– Дык! – почти весело откликнулся на озвученную загробным голосом просьбу второй «постоялец» комнаты, выбивавший до той секунды зубами, остававшимися у него во рту через один, барабанную дробь. – Дык! Того! Греюсь я так!
– А мне с того холод пуще кажется.
– Давай бороться! Согреемся!
– В меня ночью из револьвера попали, в бок, забыл? А по чьей милости, не скажешь?
– Ну не поспел я чуток. Виноват. Так рана пустяковая.
– Когда в тепле, да под одеялом, да при дохторе – тогда пустяк.
Раненый попробовал удобнее умоститься на скрипучем венском стуле, единственной мебели в этой комнате, и поглубже засунуть руки в рукава, но получилось плохо. Да еще и стул заходил ходуном, того глядишь, начнет разваливаться.
– Заяц, а чего мы тогда у твоей марухи[1] не остались? Там, почитай, все было бы, – Гоша-Шнифт[2] мечтательно закатил глаза. – И тепло, и одеяло. И Нюрка твоя тебе бы заместо дохтура.
– Дурень ты, Шнифт. Неужто и это тебе разъяснять нужно?
– Да не нужно. Ясен день, там нас прежде всего шухарить[3] бы начали. Эх! Фарт наш кривой! Шли на шниф[4] в пустую хату…
– А вышел мокрый гранд с шухером[5]. Кто б знал, что хозяин среди ночи явится?
Васька-Заяц, прозванный так среди блатных вовсе не за трусость, а за умение путать за собой следы, умолк, и от этого молчания его подельника Гошу-Шнифта стала пробирать дрожь.
Вчера ближе к полуночи они тихо и, можно сказать, культурно вскрыли присмотренную еще неделю назад хату, а нормально сказать, так небольшой особнячок, где квартировал очень даже не бедный клиент. По субботам он в обязательном порядке играл в карты, возвращался под утро. Пользуясь отсутствием хозяина, отлучался и сторож. Картина – краше не придумаешь! Заходи, бери, чего душа пожелает, и неспешно делай ноги. Когда еще пропажи хватятся! Нет же, барин тот объявился не раньше и не позже, а аккурат когда они вскрывали его стол в поисках денег. Да и это было бы полбеды. Стол они взломать не успели, так что выглядело все как прежде, сами спрятались за портьерами у окон. Будь хозяин хаты пьян, открыл бы стол, взял бы денег – Шнифт был уверен, что вернулся он по той причине, что каким-то редкостным манером исхитрился проиграться подчистую за столь короткий срок, ну или по дурости не прихватил с собой достаточный для игры капитал, – и ушел бы восвояси. Но тот был трезв и раздражен. Протопал, громыхая по полу, прямиком к столу, вставил ключ и… скорее всего, учуял запах керосина из потайного фонаря. По правде сказать, воняло от затушенного фонаря крепко! Так вот, унюхал он керосин, хвать револьвер – и выстрелил в портьеру. Стой там сам Шнифт, подумал бы, что ноги у него торчат, но Заяц такой оплошности допустить не мог. Значит, догадался. Первая пуля попала в стекло, звон на всю улицу! Ну и последующие выстрелы там слышнее стали намного. Васька за портьерой вскрикнул, тут уж Шнифт выхватил свой знаменитый нож и, выскочив из-за другой портьеры, не раздумывая, ударил не вовремя вернувшегося квартиранта под левую лопатку. Заяц, которому пуля оцарапала ребро, не растерялся, одним движением фомки выломал ящик, вытащил из него пачку денег и заржал, как конь.
– Вот падла! Там же ключ торчал, а я и не сообразил, ломом вскрыл! Уходим!
