Слава богу, новости закончились, возвращается музыка, Мендельсон и Мейербер, заклятые враги Вагнера, особенно Мейербер, предмет всепоглощающей вагнеровской ненависти, ужасающей ненависти, о которой я всегда спрашивал себя, являлась ли она причиной или следствием его антисемитизма: возможно, Вагнер стал антисемитом, потому что ужасно завидовал успеху и деньгам Мейербера. Вагнера не раздирают противоречия: в работе «Еврейство в музыке»[454] он оскорбляет Мейербера, того самого Мейербера, кому он на протяжении стольких лет чистил обувь, Мейербера, которому он стремился подражать, Мейербера, способствовавшего продвижению постановок «Риенци» и «Летучего голландца».[455] «Люди мстят за услуги, им оказанные», — говорил Томас Бернхард[456], вот фраза, характеризующая Вагнера. Рихард Вагнер находится не на высоте своих произведений. Вагнер непорядочен, как все антисемиты. Вагнер мстит за услуги, оказанные ему Мейербером. В своих прочувствованных рассуждениях Вагнер упрекает Мейербера и Мендельсона за отсутствие у них родного языка и, соответственно, за невнятное бормотание на местном наречии, которое даже через несколько поколений все равно будет иметь «семитское звучание». Отсутствие собственного языка обрекает евреев на отсутствие собственного стиля и на вероломство. Ужасный космополитизм Мендельсона и Мейербера мешает им достигнуть степени искусства. Какая невероятная глупость. Но Вагнер не глуп, значит он лицемерит. Он сознает, что его предложения глупы. В них говорит ненависть. Он ослеплен своей ненавистью, как будет ослеплен своей женой Козимой Лист во время переиздания памфлета, на этот раз под его собственным именем, двадцать лет спустя. Вагнер преступник. Исполненный злобы преступник. Если Вагнер знает Баха и ту гармонию, которую он столь виртуозно использует, чтобы коренным образом обновить музыку, он обязан этим Мендельсону. Мендельсону, который, будучи в Лейпциге, после долгого перерыва вновь вводит в репертуар Баха, уже основательно подзабытого. Я снова вижу отвратительное фото середины тридцатых годов, где немецкий полицейский, усатый и в каске с пикой, очень довольный собой, позирует перед статуей Мендельсона, прикованной к стреле подъемного крана и готовой к уничтожению. Этот полицейский — Вагнер. Пусть говорят что хотят, но даже Ницше коробило от непорядочности Вагнера. И не важно, что он недолюбливает маленького полицейского из Лейпцига по личным причинам. Он прав, что его коробит от Вагнера-антикосмополита, заблудившегося в галлюцинациях национализма. Для Вагнера более-менее приемлемыми являются Малер и Шёнберг. Единственное масштабное произведение Вагнера, которое можно слушать, — это «Тристан и Изольда», потому что оно единственное не является исключительно немецким или христианским. Кельтская легенда, возможно имеющая иранские корни или придуманная неизвестным средневековым автором, — какая разница. Но в «Тристане и Изольде» есть Вис и Рамин. Есть страсть Меджнуна, обезумевшего от любви к Лейле, страсть Хосрова к Ширин. Пастух и флейта.
