Компас полностью

Сирийские грабители могил, насколько мне известно, предлагают на продажу не мумии, а бронзовые фигурки животных, цилиндрические печати, византийские масляные лампы, кресты, монеты, статуэтки, барельефы и даже антаблементы или резные капители, — в Пальмире было такое множество древних камней, что из них состояло все убранство сада вокруг отеля «Зенобия»: капители служили столами, фрагменты колонн — сиденьями, мелкие камни — обрамлением цветников, а терраса бесцеремонно занимала довольно большую часть близлежащих руин. Этот отель, стоявший на уровне старинного города, построил великий, ныне забытый архитектор Фернандо де Аранда, сын придворного музыканта Фернандо де Аранды при Абдул-Хамиде[248] в Стамбуле, преемника Доницетти в качестве дирижера имперских оркестров, гражданского и военного; в результате я чувствовал себя в Пальмире почти как дома: пустыня звенела смутными отголосками музыки османской столицы. Фернандо де Аранда-младший всю жизнь работал в Сирии, где и умер в 1960 году, построив до этого в Дамаске множество монументальных зданий в стиле, который можно определить как ар-нуво в восточном духе; среди них вокзал Хиджаз, университет, большие жилые дома и отель «Зенобия» в Пальмире, который вначале назывался не «Зенобией», а «Каттане» — по названию инвестиционного общества, которое и заказало проект этому восходящему светилу современной сирийской архитектуры в предвидении наплыва иностранных туристов; здание было заброшено еще до окончания строительства и отдано в распоряжение французского гарнизона Пальмиры (мехаристов[249], авиаторов, младших офицеров без будущего), который надзирал за действиями бедуинов и бескрайней пустынной территорией, простиравшейся до границ Ирака и Иордании, где распоряжались англичане. Это детище Фернандо де Аранды, и без того отличавшееся скромными размерами, лишилось одного крыла, что придало фасаду крайне несуразный вид: фронтон над входной дверью, с двумя пилястрами и пальметтами, утратил свой статус центра благородной симметрии, а начатая пристройка, на которой расположилась терраса отеля, и его нарушенное равновесие придавали всему ансамблю вид одноногой фигуры, способной вызвать у наблюдателя, в зависимости от его отношения к калекам, либо сочувствие, либо брезгливость. Впрочем, и то и другое усугублялось еще и внутренним убранством здания — обшарпанными стульями с соломенными сиденьями в холле, крошечными душными номерами, ныне обновленными, а в ту пору украшенными блеклыми рекламными плакатами сирийского министерства по туризму и бедуинской кавалерии. Мы с Сарой склонялись к сочувствию: она в память об Аннемари Шварценбах и Марге д’Андюрен, я — от счастья этой неожиданной находки, которую маэстро османской музыки подарил, через посредство своего сына, Сирийской пустыне.

Местоположение отеля «Зенобия» было потрясающим: сбоку от античного города, всего в нескольких десятках метров, можно было увидеть храм Ваала, и если постояльцу выпадала удача жить в номере с окнами на Пальмиру, он ночевал, можно сказать, прямо среди древних руин, под древними звездами и с древними снами, под убаюкивающие голоса жрецов Ваала, бога солнца и утренней росы, и его супруги Иштар со львом. Здесь царил Таммуз — сирийский Адонис, — коего воспел в своих стихах иракский поэт Бадр Шакир ас-Сайяб[250]; так и чудилось, что оазис вот-вот украсится пунцовыми анемонами, родившимися из крови этого смертного, виновного лишь в том, что он пробуждал к себе страстную любовь богинь.