Я остался один пред кучей окровавленных обрывков бумаги. На некоторых почти ничего нельзя было разглядеть, на других я угадывал очертания знакомых, столь дорогих мне рисунков и откладывал их в сторону, рассчитывая сложить подобно головоломке. И вдруг я увидел, что на обороте одного обрывка что-то написано. Пригляделся внимательнее. Сквозь побуревшее кровавое пятно отчетливо проступал обрывок фразы:
Я знал почерк Серджио, это была его рука. Нетрудно было угадать всю фразу полностью:
Кому он писал? О чем? Почему не верил, что письмо будет прочитано? Предчувствовал какую-то опасность? Предвидел, что над головой сгущаются тучи?
Я вспомнил его замкнутость, взвинченность, задумчивость. Теперь все это высветилось предо мною в самом трагическом свете.
Я снова начал ворошить окровавленные обрывки, внимательнее вглядываясь в каждое пятно, и вскоре передо мной лежало десятка два клочков некоего довольно большого письма. Я попытался сложить их, уловить смысл в разрозненных словах, но тут заметил, что посетительница консолатриче уже уходит. Я поспешно сгреб клочки и спрятал их на груди, под рубахой.
– Нашли хоть что-нибудь, синьор? – спросила хозяйка, входя.
– Увы, нет, – солгал я без малейшего зазрения совести. – Вы были правы, добрая консолатриче, здесь все изорвано и залито кровью, мне совершенно нечего оставить себе на память о друге. Если даже что-то и было, это забрал старый слуга. Прошу вас, не говорите ему о том, что я касался этих священных для него обрывков бумаги. Быть может, это причинит ему боль, а этого он не заслуживает.
Сам не знаю, почему я твердо решил утаить свое открытие от всех. Нет, понятно: письмо Серджио могло пролить свет на загадку его гибели, и я не хотел, чтобы консолатриче начала болтать направо и налево прежде времени. Кроме того, в письме вообще могло и не содержаться ничего значительного. А старик-слуга… Меня остановило воспоминание о враждебных взглядах, коими он мерил меня на кладбище. Я уговаривал себя, что это ребячество: обижаться на немощного, быть может, слабоумного старца, – однако ничего не мог поделать со своей обидой. Так и не открыв, что совершил кражу, я щедро заплатил консолатриче и ушел.
Теперь печальный груз лежит на моем столе в гостиной. Но отчего-то мне стало казаться, что я зря обременил свою совесть и ложью, и воровством. Я кажусь себе разбойником, из числа тех, кто грабит гробницы. Кажется, кровь Серджио запятнает и мои руки. Не уверен, что моих сил и решимости хватит, чтобы хотя бы попытаться прочесть это письмо.
И все же… вдруг в нем содержится намек на причину его гибели? Я должен. Должен! Не ради Серджио – ему уже ничто не поможет. Не ради себя. Ради Антонеллы. Хотя это означает, что и ради себя тоже, ибо мысль о том, что Антонелла считает меня виновником гибели моего лучшего друга, кажется мне острее острого ножа. Того самого, которым убийца перерезал горло Серджио…
Россия, Нижний Новгород, ноябрь 2000 года
– Серж, да ты что, ошалел? – вытаращил глаза Петр. – Сто баксов? Ни хре!.. Откуда у меня сто баксов? Женька, ты сидишь на моей рубахе, а ну подвинься!
Он звонко шлепнул девушку по голому бедру, и та послушно, как кошка, скатилась со стула, не переставая в то же время усиленно работать черным карандашиком вокруг левого глаза и не отрываясь от зеркала. Они все были изрядно накрашены, парни тоже, сверкали друг на друга такими огромными, роковыми глазищами, а у Сергея вообще на лице образовались черные провалы: за сегодняшний день он явно осунулся.
– Причешись, что это у тебя на голове? С гелем ты явно перебрал, – сунула ему расческу Женя и вдруг испуганно всплеснула руками: – Сереженька, да у тебя рубаха на левую сторону надета!
– Я и не заметил, – пробормотал Сергей, поспешно переодеваясь.
– Бить будут, – со знанием дела сообщил Петр.
– По-моему, просто ругать, – постаралась смягчить ситуацию добродушная хорошенькая Женя, однако Петр, злорадно посверкивая своими цепкими глазами, не унимался:
– Бить будут, я вам говорю! Со мной однажды такое было, ну, я потом еле живой ушел. А все почему? Потому что майку наизнанку надел. Всего лишь какую-то майку! А тут – целая рубаха! Вдобавок концертная. Значит, на концерте и побьют.
«Да кому меня бить, кроме Майи? – уныло усмехнулся Сергей, терзая волосы слишком частой Жениной расческой. – А Майя уже дома, названивает мне, конечно, мама ей сказала, что у меня выступление. И теперь она… что она делает? Думает, почему я не пришел?»
