щелкает
в холодильнике «ЗИЛ».
Компромисс краснощекенький
зубки в семгу вонзил.
Гномом,
вроде бы мизерным,
компромисс-бодрячок
иногда
с телевизора
кажет нам язычок.
«Жигули» только куплены,
а на нитке повис —
как бесплатная куколка —
хитрован компромисс.
Компромисс Компромиссович
как писатель велик —
автор
душу пронизывающих
сберегательных книг.
Компромисс Компромиссович,
«друг»,
несущий свой крест,
мягкой,
вежливой крысочкой
потихоньку нас ест…
РЕВНОСТЬ
Бессмысленно мужей ревнуют жены,
бессмысленно мужья ревнуют жен,
и воздух браков, злобой зараженный,
как будто на границе, напряжен.
В любви вдвойне скандал дешевый низмен,
невыносим супружеский бедлам,
и ревность нечто вроде шовинизма
или «Моя игрушка! Не отдам!»
Достойней будьте:… Что кричать,
окрысясь!
Скажите: «Ты не любишь? Бог с тобой!»
Но ревность создает посудный кризис
и с кислотою серной перебой.
На что глядят родимые рябины,
когда дерутся под «Шумел камыш»?
Ну хоть бы ревновали, но любили.
А то ревнуют, а не любят. Шиш!
Чем пахнет ревность? Дустом, керосином…
Напрасно утешаемся подчас,
что было бы совсем невыносимо,
когда б совсем не ревновали нас.
Есть в ревности жандармщины пружина,
уж лучше горе выплакать навзрыд,
но дух зажима — слабина режима:
история народа говорит.
О собственники мрачные, не дуйтесь.
Греша, смешно мораль преподавать.
От собственного злобства расколдуйтесь —
потом пытайтесь жен приколдовать.
О собственницы милые, умерьте
пыл в перебранках — кто во что горазд.
К сопернице одной ревнуйте — к смерти.
Когда она отнимет — не отдаст.
ТАРАКАНЫ
Тараканы в высотном доме —
бог не спас,
Моссовет не спас.
Все в трагической панике,
кроме
тараканов,
штурмующих нас.
Адмиралы и балерины,
физик-атомщик и поэт
забиваются под перины,
тараканоубежища нет.
На столе у меня ода —
тяжкий труд, а из мусоропровода
гости прут.
Только Зыкина запела,
с потолков
подпевать пошла капелла
прусаков.
Композитор Богословский
взял аккорд,
а на клавиш вспрыгнул скользкий
рыжий черт.
Тараканы тихони,
всеедны,
археологи грязных посуд.
Тараканы-искусствоведы
по настенным гравюрам ползут.
Тараканы,
на нашу набережную
в дом-гигант на Москва-реке
вы с какою старушкой набожной
тихо въехали в сундучке?
И, воспитанная веками,
применяет угрозы и лесть
психология тараканья тех,
чья формула эта — пролезть.
На словах этот парень, как витязь,
он за правду пойдет на таран,
но какая-то в нем
глянцевитость.
Осторожнее —
таракан!
Плагиаторы,
вкусно похрумкивающие,
не посыпанные порошком,
тараканы,
стишки похрюкивающие,
в шапках пушкинских —
пирожком.
Развлекательство,
развлекательство,
ресторанное «Эге-гей»
угрожающе резво катится
на эстрады из всех щелей.
Вся бездумщина,
вся цыганщина,
весь набор про сердца на снегах —
это липкая тараканщина
с микрофонами в лапках-руках.
Надо нашему дому очиститься.
Дело будет, товарищи, швах,
если взмоют ракеты космические
с тараканами,
скрытыми в швах.
Больше дусту сыпьте, товарищи,
если пакостно пробрались
тараканы и тараканища
в дом высотный —
в социализм.
«ЗАСТЕНЧИВЫЕ» ПАРНИ
Есть новый вид застенчивых парней;
стесняются быть чуточку умней,
стесняются быть нежными в любви.
Что нежничать — легли, так уж легли.
Стесняются друзьям помочь в беде,
стесняются обнять родную мать.
Стараются, чтоб их никто нигде
не смог на человечности поймать.
Стесняются заметить чью-то ложь,
как на рубашке у эпохи — вошь,
а если начинают сами лгать,
то от смущенья, надо полагать.
Стесняются быть крошечным холмом,
не то чтобы вершиной: «век не тот…»
Стесняются не быть тупым хамлом,
не рассказать пошлейший анекдот.
Стесняются, чья совесть нечиста,
не быть Иудой, не продать Христа,
стесняются быть сами на кресте —
неловко как-то быть на высоте.
Стесняются карманы не набить,
стесняются мерзавцами не быть,
и с каждым днем становится страшней
среди таких застенчивых парней.
ПОЭЗИЯ КАК ШПИОНАЖ
В Пекине жгли мое чучело,
подвешенное шпаньем.
Пламенем надпись крючило:
«Американский шпион».
В Америке жгли мое чучело —
какой двусторонний шаблон!
Надпись не очень-то мучила:
«Красный советский шпион».
А я улыбался насмешливо,
нисколечко не сердит:
поэт — это тот, кто между
двух грязных стульев сидит.
Не удивляясь домыслам
низкого на земле,
я поражался доблестям
близкого мне Е. Е,
В прачечных или в булочных,
впрочем, во все века
поэты — шпионы будущего.
Это оно — их ЧК.
Очень высокого качества
нам сообщил, например,
сведения стукаческие
об Одиссее Гомер.
Ну, а Шекспир всем нациям
верно служил, как пес.
В веке своем, в семнадцатом,
он на двадцатый донес.
Приобретаю навыки.
Расту, как шпион.
Авось, мы потомкам на ухо
чего-нибудь да шепнем…
БАЛЛАДА О ЛАСТОЧКЕ
Вставал рассвет над Леной. Пахло елями.
Простор алел, синел и верещал,
а крановщик Сысоев был с похмелья
и свои чувства матом выражал.
Он поднимал, тросами окольцованные,
на баржу под названьем «Диоген»
контейнеры с лиловыми кальсонами
и черными трусами до колен.
И вспоминал, как было мокро в рощице
(На пне бутылки, шпроты. Мошкара.)
и рыжую заразу-маркировщицу,
которая ломалась до утра.
Она упрямо съежилась под ситчиком.
Когда Сысоев, хлопнувши сполна,
прибегнул было к методам физическим,
к физическим прибегнула она.
