Представляем читателям легендарное четырехтомное собрание прозы Сергея Довлатова. Первые три тома увидели свет в 1993 году; в 1996-м появился еще один том под названием «Малоизвестный Довлатов». Специально для настоящего издания все тексты были заново выверены и изменены с учетом последней авторской правки. Данное собрание сочинений, которое, бесспорно, можно назвать эталонным изданием, станет великолепным подарком для всех поклонников творчества Сергея Довлатова. В первый том вошли произведения «Зона», «Компромисс» и «Заповедник».
Annotation
Представляем читателям легендарное четырехтомное собрание прозы Сергея Довлатова. Первые три тома увидели свет в 1993 году; в 1996-м появился еще один том под названием «Малоизвестный Довлатов». Специально для настоящего издания все тексты были заново выверены и изменены с учетом последней авторской правки. Данное собрание сочинений, которое, бесспорно, можно назвать эталонным изданием, станет великолепным подарком для всех поклонников творчества Сергея Довлатова. В первый том вошли произведения «Зона», «Компромисс» и «Заповедник».
Сергей Довлатов. Собрание прозы в четырех томах. Том 1
Андрей Арьев. Наша маленькая жизнь
Зона. Записки надзирателя
Письмо издателю. 4 февраля 1982 года. Нью-Йорк
17 февраля 1982 года. Нью-Йорк
23 февраля 1982 года. Нью-Йорк
11 марта 1982 года. Нью-Йорк
19 марта 1982 года. Нью-Йорк
4 апреля 1982 года. Миннеаполис
17 апреля 1982 года. Нью-Йорк
3 мая 1982 года. Бостон
17 мая 1982 года. Принстон
24 мая 1982 года. Нью-Йорк
30 мая 1982 года. Нью-Йорк
7 июня 1982 года. Нью-Йорк
11 июня 1982 года. Нью-Йорк
16 июня 1982 года. Нью-Йорк
21 июня 1982 года. Нью-Йорк
Компромисс
Компромисс первый
Компромисс второй
Компромисс третий
Компромисс четвертый
Компромисс пятый
Компромисс шестой
Компромисс седьмой
Компромисс восьмой
Компромисс девятый
Компромисс десятый
Компромисс одиннадцатый
Компромисс двенадцатый
Заповедник
notes
1
2
3
Сергей Довлатов. Собрание прозы в четырех томах. Том 1
Андрей Арьев. Наша маленькая жизнь
Любители отождествлять искусство с действительностью вдоволь смеются или негодуют, читая довлатовскую прозу. И эта естественная обыденная реакция верна — если уж и по Довлатову не почувствовать абсурда нашей жизни, то нужно быть вовсе к ней слепым.
Но парадокс его книг в том и состоит, что на самом деле вся их беззаботно-беспощадная правдивость — мнимая, на окружающий мир его читатель глядит сквозь цветные витражные стекла. К тому же увеличительные.
Довлатов рад был, когда его истории пересказывались как случившиеся в жизни. Рад был именно потому, что слепком с этой жизни они никогда не бывали. Пересказать их невозможно. Разве что заучив наизусть.
Какие бы известные названия улиц и городов, какие бы знакомые фамилии, какую бы «прямую речь» героев в довлатовских текстах ни обнаруживали, тщетно расценивать их как хроникально-документальное свидетельство. Правдивость вымысла для писателя существеннее верности факту. Протокольной документальностью он пренебрегал, чтобы тут же творчески ее воссоздать.
В прозе Довлатов неточно называет даже собственный день рождения, на обложках своих западных изданий ставит неверный год отъезда за границу, в разных случаях несходным образом мотивирует одни и те же поступки, а личные достижения расценивает то как выигрыш, то как проигрыш.
Формулировок он с молодых лет придерживался таких: «потерпел успех», «одержал поражение»...
Контур писательской жизни должен быть для читателя радужно размыт, полагал Довлатов. Художество — дело артистическое, и, чтобы остаться «самим собой» при свете рампы, нужно наложить на лицо грим. Грим и освещение выявляют важные свойства натуры, в состав самой натуры не входя.
Так что если начать выискивать у Довлатова «кто есть кто» — даже в том случае, когда называются реально существующие люди, — наверняка запутаешься, а главное, сильно огорчишься. И по весьма своеобразной причине. Хваленая реальность — обыденнее и тусклее довлатовского полотна.
В отклике на смерть Довлатова Лев Лосев написал об этом: «Есть такое английское выражение «larger than life», крупнее, чем в жизни. Люди, их слова и поступки в рассказах Довлатова становились «larger than life», живее, чем в жизни. Получалось, что жизнь не такая уж однообразная рутина, что она забавнее, драматичнее, чем кажется. Значит, наши дела не так плохи».
Поэтому о «прототипах» довлатовских историй лучше и не вспоминать. Да и не в них, честно говоря, дело. Отношение художника к людям зависит от его вглядывания в собственную душу.
Если за кем-нибудь Сергей Довлатов и подглядывает, за кем-нибудь шпионит, то единственно за самим собой. Лишь прислушиваясь к себе, Довлатов научился замечательно слушать собеседников. А научившись, все-таки настоял на том, что за повествователем всегда грехов больше, чем за прочими действующими лицами.
Довлатовские персонажи могут быть нехороши собой, могут являть самые дурные черты характера. Могут быть лгунами, фанфаронами, бездарностями, косноязычными проповедниками... Но и за ними, с их душевными изъянами и нажитыми пороками, автор оставляет право на свободную речь. При всем пессимистическом взгляде на практику человеческих взаимоотношений сюжеты Довлатова завязаны на самой их потребности. Для того чтобы писать, думает он, нужно сочувствовать «общему ходу жизни».
