— Видел, Ваня, видел, — улыбнулся Деньгин. — Экзамен, можно сказать, ты выдержал на «отлично»! Спасибо! От Советской власти спасибо!
Может быть, Раксин навсегда остался бы на полюбившейся ему работе, но комсомол направил его в колхоз, укреплять артель. Партия учила молодежь хозяйствовать на земле, и Раксин сделал еще один шаг, поднявшись на высокий пост председателя колхоза.
Весна свалилась на землю снопами горячих солнечных лучей, теплым ветром дохнула на поля и перелески, с гулом и треском посрывала лед с речушек и вкрапила в серые поляны белые пятнышки подснежников.
Раньше обычного застучали в кузницах молотки, запели над Сивой тальянки.
Сдвинув буденовку на затылок, Раксин неторопливо объезжал колхозные поля. В воздухе поднимался голубоватый, прозрачный пар, пропитанный ароматами размякшей земли, и легкой дымкой окутывал стволы деревьев.
Иван часто останавливал норовистую лошадь, разминал в ладони рыхлые черно-бурые комки влажной земли, вдыхал ее прелый запах, и сердце его взволнованно гнало кровь по телу.
Это была не тревога человека, идущего навстречу трудному испытанию, а приятное волнение перед началом весенней страды, за исход которой он в ответе перед колхозниками и перед собственной совестью.
Ивану хорошо запомнился ноябрьский холодный вечер 1930 года, когда колхозники решали, кому быть председателем артели.
Чей-то звонкий голос крикнул:
— Раксина!
— Раксина председателем! — зашумело собрание.
Других кандидатов не выдвигали. Он вышел тогда к столу президиума и, вместо приготовленной благодарности за доверие и высокую честь, тихо сказал:
— Если гожусь, буду работать!
Испытующе, настороженно смотрели на него старики, век свой отдавшие сохе, словно прикидывали силу его рук и крепость ума. «Справишься ли, сынок?» — этот вопрос Раксин прочитал в мужицких лукаво прищуренных глазах и на улыбчивых женских лицах.
— Землю я нашу люблю и не осрамлюсь перед вами. Честное комсомольское! — добавил Иван и вернулся на свое место.
И Раксину поверили. Натруженные, землистые, морщинистые руки проголосовали за него.
Пришел он на собрание Иваном Раксиным, а вышел Иваном Ильичом, руководителем артели «Красный пахарь». И не какой-нибудь хилой и маломощной, а самой большой в Сивинском районе.
С тех пор стали казаться ему дни слишком короткими, а ночи длинными. Всюду надо успеть, а самое главное — не ошибиться. Тут молодость в счет не идет.
Всегда готовый на смелые и энергичные действия, горячий в желаниях и поступках, он с трудом осваивал новый для него ритм, в котором осторожность и расчет ценились дороже порывистости и поспешности.
Крестьянская сметка и хозяйственность не разбавили бродящего в крови беспокойства, оно превратилось в упорство и деловитость. Это ставило его на голову выше осмотрительных до трусости мужиков и решительных до безрассудства ровесников.
Вот и маячит Иван на непросохших тропах, караулит землю, ждет ее спелости. Тревожные мысли о хлебе не дают покоя, они вцепились в сердце железными клещами, и некуда от них уйти.
Раксин знает, что зерна на посевную не хватит, и прикидывает, где его достать, достать, не медля ни одного дня. Земля, вчера еще липкая и вязкая, сегодня теплее и тверже. Значит, скоро пора сеять.
На темно-сиреневом небе погас закат. Первая одиноко мерцающая звездочка робко известила о начале ночи. В селе зажглись огоньки лампочек.
Раксин устало добрел до дома и опустился на низенькую скамейку, врытую под черемухами еще отцом.
Задумавшись, не заметил, как улицу перебежала Клава Теплоухова. Прижимаясь к тыну, чтобы не зачерпнуть воды в ботинки, она неслышно подошла к скамейке.
— Часом, не тоскуешь ли? — тихо спросила она и села рядом.
Радуясь случаю высказать свои опасения и надежды, Иван говорил девушке обо всем, что мучило его в эти дни.
Но Клава молчала, потом чему-то усмехнулась и спрятала руки под платок. Вздрогнув, она съежилась, и ее острые худенькие плечи поднялись, словно в ожидании удара.
Хрипловатым, не своим голосом, полным нескрываемой обиды, она сказала:
— Какой ты стал важный, Ваня, — и уже зло бросила: — Ждешь, когда на шее повиснут, что ли?
И заплакала, уткнувшись в председательское плечо. Знал он, что это рано или поздно произойдет, что придется говорить начистоту, прямо, без дипломатических недомолвок; знал и боялся, но обманывать не мог.
Осторожно, будто стараясь не расплескать переполнившее девушку чувство, Иван взял ее голову в свои ладони и поцеловал в лоб.
— Прости меня, Клава… — Он хотел сказать, что уже давно другая живет в сердце, но вышло не так.
Иван заговорил о трудностях, о том, что не время теперь вздыхать под луной; и девушка, не потеряв надежды, успокоилась и взволнованно сказала:
— Может, я сумею помочь?
— Конечно. Как я не догадался! Знаешь, Клава, завтра я хочу начать внутриколхозный семенной заем. Принесешь два пуда зерна?
— Ой! А если тятя не даст?
— Ну вот! Ты же взрослая, — недовольно пробасил Раксин.
— Хорошо, принесу.
— И еще вот что, сейчас беги к нашей комсомолии и собери всех в правление. Скажи: экстренное дело, — уже не просил, а приказывал председатель.
