Стрелка высотомера застыла на делении «400». Вологдин смотрел на медленно плывущий назад город. С низко летящего учебного «ила» хорошо была видна панорама освещенного солнцем Ленинграда. Слепила глаза широкая блестящая лента Невы. На реке стояли корабли Балтийского флота. Желтели квадратики тронутых осенью скверов. Гигантская маскировочная сеть закрывала район Смольного.
Еще раз порадоваться бы встрече с любимым городом, а на душе у Михаила кошки скребли. Тяжело было видеть остывшие трубы не работающих заводов, громоздящиеся на улицах красные и серые развалины домов, зазубренные, как стены старых крепостей, остовы сожженных зданий.
«И все-таки не померкла красота Ленинграда, — размышлял Вологдин. — Просто строже он стал, как воин в боевом строю. Недаром городом-фронтом называют его в газетах».
Сегодня капитан Вологдин выступал в роли воздушного извозчика. Ему надо было приземлиться на Комендантском аэродроме, взять представителя политического отдела. Зарулив на стоянку, Михаил вылез из кабины и зашел в кабинет коменданта аэродрома, плотного широколицего майора.
— Вылет перенесен. Не оповестили разве? К знакомой, небось, хочешь успеть? — спрашивал высоким писклявым голосом комендант. — Так иди! Через пять часов твой вылет. Я собрата-летчика очень даже понимаю. Бумагу, чтобы патрули лишних вопросов не задавали, выпишу. Только не подведи меня — не опоздай.
«Добрая душа за суровой внешностью прячется, — подумал Михаил. — А хорошо бы хоть на часок заглянуть на Кировский, воздухом родного дома подышать». И с радостью принял предложение майора.
— Жена далеко отсюда, однако вдруг в почтовом ящике какая весточка объявилась. Пойду. Вернусь как штык!
— Так бы сразу и говорил. Кстати, до Финляндского вокзала на попутке. Сейчас выходит. Там до центра рукой подать, дотопаешь!
Дорогой, теперь уже с земли, он рельефнее видел те же картины, что и с воздуха: разрушенные и закопченные дома, небольшие грядки с картошкой, капустой на пустырях и в скверах.
Около большого серого дома Михаил повернул направо. Долго, будто зачарованный, смотрел на Петропавловскую крепость, и вдруг его охватило волнение. Чем ближе подходил к дому, тем сильнее волновался. Не хватало воздуха, и, как тогда, в партизанском лесу, где встретился он с Петром и Костей, начало знобить.
Внешне дом, где они жили, не казался ему такой страшной мертвой коробкой, как зимой. Кое-где вместо фанеры в окнах появились стекла или марля, чисто было на улице и панели. Возле подъезда Михаил остановился, но через минуту побежал, перескакивая через ступеньки, на свой этаж. Он торопливо открыл почтовый ящик, увидел внутри два конверта и вскрыл их. При свете, падавшем через пустые глазницы рам, жадно начал читать.
Незнакомый почерк заставил его вздрогнуть. Читал с тревогой и беспокойством. Кто-то, неизвестный ему, обменялся с Екатериной Вологдиной адресами. Далее в довольно туманной форме говорилось о гибели отряда в бою с карателями. Лишь ему одному удалось спастись и перебраться через линию фронта…
Потрясенный, стоял Вологдин возле закрытых дверей. Казалось, что-то оборвалось у него внутри. «Что с ней? Погибла? В плену? Как теперь жить?» Он не знал, сколько времени простоял так — неподвижно, окаменело. «Зайти в квартиру? — размышлял Михаил, взяв себя в руки. — Нет, это выше моих сил. Дома все напоминает о Кате: шкаф с ее немногочисленными платьями, остановившиеся ходики, которые она так любила переводить, вазочка с засохшими ландышами, которые принес он прошлой весной с запахом весеннего леса, ее расшлепанные тапочки у входа в комнату, даже сами стены…»
Перед глазами явственно прорисовалась их последняя встреча в партизанском отряде, когда были вместе вечер, ночь и еще целый день… С трудом — почему-то вдруг темнее стало на лестнице — Вологдин прочитал другое письмо, от тещи. Та спрашивала, почему никто ей не пишет. Желала здоровья, успехов в жизни. Умоляла прислать хоть коротенькую весточку.
Не заходя в квартиру, Михаил возвратился на аэродром. Самым важным для него сейчас было не оставаться одному. Рассказать боевым друзьям о своей потере, о том, что готов бить врага жестоко, беспощадно и смерть в бою его теперь совсем не страшит.
— Явился не запылился? Почему скоро? — удивился комендант, увидев Вологдина. — Да на тебе лица нет! Случилось что-нибудь?
Михаил не ответил, стоял понурив голову.
— Понимаю, плохо, братец, — тихо произнес майор. — Ну не говори. Помолчи, поплачь втихаря… Что я могу сделать? Знал бы, не пускал за такими новостями… Слушай, капитан, а лететь ты можешь? Надо доставить в часть писателя. Скоро подъедет.
В другое время Вологдин обрадовался бы встрече с таким человеком, но сейчас ему было все равно, с кем лететь. Неподвижно стоял он возле самолета, пока комендант помогал писателю забраться в заднюю кабину, и просил не мешать управлению, ничего не трогать в полете.
На аэродроме, где базировались штурмовики, пассажир, поблагодарив за отличный полет, спросил у Михаила о самочувствии и боевых успехах. Вологдин не ответил. Удивленный таким невниманием, писатель обиделся:
