— Мы с вами знаем, делать жизнь с кого. Расскажем о комиссаре людям. Пусть узнают, как гордо жил этот человек. Словами и делами зажигал сердца большевистской правдой. Воевал бесстрашно и умер достойно. Даже в последние дни, зная, что без срочной операции и лекарств не выжить, Николай Петрович находил силы помогать нам — дежурил по ночам, пытался отдавать другим свою еду, показывал пример бодрости, учил мужеству.
Дед замолчал, будто запамятовал что-то важное, без чего трудно, невозможно дать простор другим словам. Кате показалось, он еще что-то хочет сказать, по Колобов не произнес больше ни слова.
— Ну что ж, мужики, снова за дело, — скомандовал вместо него Оборя.
И без того понимали, что надо спешить со строительством плота, потому что все сильнее шумел ветер в ветвях и громче гудел прибой.
Следующий день выдался прохладным, ветреным, но для работы это было даже лучше: не донимали жара и мошкара. Партизаны приволакивали новые бревна к берегу.
— Попробуем тащить до уклона к воде, авось дальше дерево само покатится, — предложил Дед.
— Не пойдет, не та крутизна, — не соглашался Оборя.
— Все-таки, наверное, легче будет, — проговорила Вологдина.
Она замечала, как все чаще и чаще морщился Петр от боли в раненой левой руке, но работу не бросал. Рука у него заметно опухла.
— Попытка не пытка, попробуем, — решил Колобов.
Подтащили новое бревно к началу уклона и по команде «Пошел» бросили его на землю. Дерево не покатилось, слишком пологим оказался спуск к заливу, да и сучья зарылись в песок.
— Таскать придется к воде, — с досадой сказал Дед.
Вечером, когда из-за темноты нельзя было работать, ели запеченную на углях безвкусную пресную рыбу — кончилась соль в Костиной табакерке. Обтерев руки о листья лопуха, служившие тарелками, Колобов сказал долгожданное:
— Рассчитываю, если хорошо постараемся, через пару деньков закончим плот, распростимся и тронемся в путь.
Катя и сама видела — работа подходит к концу, и слова командира отряда радовали ее. Показалось, меньше стали болеть покрытые мозолями и ссадинами руки. Она легла на жесткую постель из колючих еловых веток. Думалось о том, что человек ко всему привыкает. Привыкла и она к тяжелой работе, ко сну на сучьях, даже к постоянной опасности.
А ведь какой была маменькиной дочкой! В детский сад и школу, помнится, до пятого класса, ее за ручку водили. Берегли от всех тревог и забот. В магазин через улицу и то не посылали. Первый раз «в дальнюю дорогу» одну погостить к родным в Москву мама отпустила в тот год, когда с Мишей познакомилась на Тушинском аэродроме.
Перед человеком не может возникнуть сразу, в один миг, вся прожитая жизнь. В его памяти всплывают и встают чередой отдельные, спрессованные по времени события, выхваченные из прошлого, точно фотографии в альбоме. Так и в сознании Вологдиной одна за другой вставали сцены ее короткого бытия. Она думала о том, что взгляд на прошлое всегда зависит от того, как складывается сегодняшняя жизнь. И необычайно счастливыми казались ей предвоенные годы.
Если бы до войны кто-то сказал Кате, что она сможет убить человека, сочла бы говорившего сумасшедшим. Изменились условия, сгустились тучи, подошла к дому война. Теперь Катя стреляла и радовалась, когда падали под ее пулями ненавистные фашисты. «А ведь раньше курицу или кролика не могла зарезать, — лезла в голову назойливая мысль. — Чушь какая-то! Нет, почему чушь? Куры и кролики городов не бомбили, танками людей надвое не рвали, моих товарищей на лесной поляне не убивали. Ненависть, оказывается, тоже бывает благородным чувством. Никогда не предполагала, что познаю его до такой глубины».
Растревоженная воспоминаниями, Вологдина встала и подошла к дежурившему у шалаша Петру:
— Иди спать! Мне все равно менять тебя. Подремли-ка побольше, ты в дневной работе нужнее. Видишь, Костя с Терехой спят без задних ног.
— А ты, Катя, настоящий товарищ.
Утром Петр улыбнулся Вологдиной и сказал:
— Сегодня, выспавшись, побольше сделаю. И боль в руке малость утихла.
Сказал и пошел медленно, грузно. Под ним проседал, рассыпался песок. Петр поднимал ногу, чтобы шагнуть, другая погружалась в мягкую, податливую почву. Он переступал, покачиваясь, словно на волнах, и в такт покачивался висевший на его плече толстый моток ржавой колючей проволоки. Под него был подложен кусок найденной у моря доски, предохраняющей тело от колючек. Но когда круг проволоки описывал большую амплитуду, стальные шипы легко вонзались в вату телогрейки, обжигали грудь и спину.
— Жалят, что твои осы. До века жил бы, такой работенки не делал, — проговорил Петр, осторожно кладя на песок у воды проволоку.
— Рахметов на гвоздях спал, считал, что так надо для революции, — ответил Костя Рыжий, разгибая усталую спину.
— Может, гвозди у него покороче были, — буркнул Оборя.
Его взгляд упал на руки командира отряда, рубившего лопатой колючую проволоку. Они были в крови и в глубоких порезах. Петр отдохнул малость и снова пошел в лес за проволокой.
