А на улице кипела своя привычная жизнь — торговали мороженым, квасом и пивом, цветами и даже пирожными, о войне напоминали разве что плакаты на стенах и передачи сводок Информбюро по радио. Немцы продвигались вглубь советской территории быстро, даже очень быстро, Корочкин поймал насмешливый взгляд Красавчика, тот подошел, ухмыльнулся в лицо:
— Скоро мы здесь переоденемся в свои военные костюмы, и ты будешь чистить нам сапоги.
— Я способен на большее!
— Это мы решаем. Но тебе повезло. Потому что остальные вообще ничего не будут делать. Они нам не нужны.
В этот момент и услыхал Корочкин незабываемый голос товарища Волобуева, вибрирующий, низкий, с легкой хрипотцой: ни с чем нельзя было перепутать.
— Господа, мы около НКВД, там, судя по всему, — митинг, кто-то выступает — а вдруг это сам товарищ Зуев, которого вы так жаждете?
— Не хами… — покосился Длинный. — С какой стати он здесь?
— Я не знаю… Может быть, он помогает НКВД?
…А голос произносил великие фразы о дружбе народов, стеной вставших в этот страшный час на пути немецко-фашистских орд, о славном вооруженном отряде партии — Чека, которая всегда уничтожала врагов всех мастей. Когда же Корочкин подошел к зданию — увидел доморощенную трибуну, красноармейцев, готовых к отправке на фронт, оркестр и руководство местной госбезопасности вокруг… Ну конечно же, это был он, Зуев, собственной персоной — все такой же тоненький, только ужасающе лысый, в форме, с орденом, это все шло ему невероятно, он даже красивым выглядел.
— Я, товарищи, — вещал, медленно передвигаясь по трибуне с интимно заткнутой за ремень рукой, — участник Гражданской… — Голос стал мягким, задушевным, самые лучшие свои годы вспоминал товарищ Волобуев, он же Зуев. — В труднейших условиях подполья мы боролись с белогвардейской агентурой и пособниками Колчака, опираясь на лучших из лучших из нашего народа. Я не делю, товарищи, все помогали нам, сталинская дружба народов выковывалась в общем деле борьбы, и в ней участвовали русские, белорусы, украинцы, узбеки, киргизы, буряты, естественно — евреи, и все остальные народы нашей многонациональной Родины. Быть помощником органов, товарищи, это значит быть советским человеком, ленинцем, сталинцем, партейцем! За нашу Советскую Родину!
Заиграл оркестр, роты сдвинули направо и зашагали под скорбный революционный марш, Корочкин перехватил взгляд Красавчика, и послышалось Геннадию Ивановичу: «Как похоже…»
Вечером немцев долго не было, сели пить чай с Анфисой вдвоем. За прошедшие дни присмотрелся к ней — несчастная, замордованная баба, молодая совсем, только мятая какая-то и стертая. Спросил, прихлебывая:
— Ты чего зачуханная? Я вот угадываю сквозь твою кожу даже симпатичность и красоту — в чем дело?
— В том, что тебе дела нет. Еще налить?
— Сыт. А на стене — вон, под часами — это кто?
— Никто. Ты бойся, у меня большое желание крысиного яду тебе подсыпать.
— Не-е… Ничего не выйдет. Я — крысиный король, выживу. Что у тебя с Гансами?
— А у тебя? — посмотрела непримиримо, ненавистно. — Гнус.
— Гнус — в тайге. Он кровь сосет. А я с тобой мирно беседую. Велено за мной следить? Ведешь записи?
— Я еще не спилась, память не отказывает.
Корочкин подошел к фотографическому портрету, снял тапочку с ноги, продел в дырку указательный палец и ткнул в портрет:
— Евонные? Изношенные очень… Ладно, разрешите рекомендоваться: Корочкин… — шутовски подтянул брюки к груди, заерзал, щелкнул как бы — не каблуками, босыми пятками. — Геннадий Иванович, офицер, воевал против красных, замели, дали червонец плюс червонец, тут и немцы. Я с ними и снюхался. Они тебя на нем взяли? Муж?
— Объелся груш. Чего тебе надо?
— Да так… Один человек… Для тебя без утайки: это он меня после окончания Гражданской сдал в Чека. Ты знаешь, что такое совдеповский концлагерь? И слава Богу. Мясорубка. А я остался жив. Для чего? То-то и оно… Этот твой, ну — гражданский муж — на фронте?
— Все на фронте. И почем ты знаешь… Что гражданский?
— Ты сказала — про груши. Все, да не все, а уж весточки — это избранным приносят.
Лицо у нее исказилось такой ненавистью, что Корочкину стало страшно. От нелепого этого страха он чуть не пропустил удар ножом — едва успел перехватить ее руку. Отобрал нож:
— Надо папу слушаться…
— Ты мне руку сломал, сволочь! — кричала она. Но уже как бы для порядка, не зло.
— Принесли записочку… — сказал задумчиво. — Я так и думал. Покажи.
— Они на словах передали.
— Нет. Они не дураки. Ты им преданная нужна. Показывай.
Вскочила, подбежала к комоду, начала рвать ящик, он не выдвигался, но Корочкин помогать не стал: по себе знал — пар лучше выпустить. Протянула:
— Клещ чертов, банный лист. Ну, и что?
— Анфисочка… — начал читать записку вслух. — Жив пока. Помоги тому, кто придет, от этого зависит моя жизнь. Если еще любишь. — Поднял голову: — Еще любишь?
— Не твое дело. Давай.
— Сейчас… Подпись — Саша. Красивое имя. Пушкинское. У тебя нелады с советской властью? Почему ты приняла немцев, не пошла в ГПУ?
— По кочану, умник. Это муж — раз.
— А два?
— Да черт с тобой, что меня — убудет, что ли? Неизвестная я, понял?
