Дебольцов обомлел. Ответить было нечего. Можно, конечно, прикрикнуть, пресечь, обвинить даже, только ведь это слабость, ничтожество… А в самом деле, есть или нет? Праведность и необходимость монархии слишком очевидна, чтобы это требовало доказательств. Но ошибки, преступления даже — разве не было этого? Разве не высокородные дворяне убили Павла? Разве не был причастен сын? Разве не лицедействовал всю свою скверную жизнь Николай Павлович? И разве царственный мученик Николай был всегда тверд и беспощаден? Их помазанность непреложна. Их человеческая ипостась несовершенна. Энтропия (он не знал такого слова, у него оно попроще было) — путь к гибели, накоплена практически каждым из них. Означает ли это порочность идеи? Нет. Только порочность каждой личности — в той или иной мере. И значит…
— Есть его вина… Был излишне добр. И редки были рядом с ним честные и умные. Ну и что? Случилась трагедия. Мы умрем. И те, кто придет за нами, умрут. Может, это будут красные — не в этом дело. Просто Россия отдала царя на поругание. И тяжко заплатит за это. И долго будет платить…
Ресторан встретил гитарным перезвоном, гулом и папиросным дымом — висел стеной. Каппель — за обычным столиком, как все, сразу же усадил, поставили прибор, налили водки — быстрые и умелые солдатики в белых перчатках, Каппель протянул погоны: «Держи, дарю. По твоему полку, Боль» — это была кличка Дебольцова в академии. «Спасибо, Капля, — ответил тоже кличкой. Ах, времена беспокойной поздней молодости, сколь сладкими, милыми вы были… — Володя, то, что я увидел сегодня… Я не слабонервная дамочка, но…»
— Алексей… — Каппель посуровел, нахмурился. — Я начальник вооруженной силы, на мне порядок, суд, расправа. Люди мечутся, они все забыли, я обязан напомнить. Иногда. А с другой стороны? Большевики убивают без счету. И что? Подставить левую щеку? Вряд ли такое возможно, полковник. Если сомневаешься — могу показать трупы. Палачи куражились страшно. Мы не смогли убрать всех, похоронить по чести. Хочешь?
Нет, конечно, этого Дебольцов не хотел. Все ясно: стенка на стенку, с той только разницей, что красная стенка — от Сатаны.
На сцену выпрыгнул офицер с нашивкой на рукаве (здесь еще не носили погон, только сам Каппель), развел руками:
— Частушка, господа! — И запел дурным голосом:
Зал разразился аплодисментами, между тем офицер, посылая воздушные поцелуи направо и налево, уже приближался к столику. Щелкнул каблуками, наклонил голову:
— Господин полковник, к вашим услугам, — сел, приготовился слушать.
Каппель представил:
— Полковник Корочкин Геннадий Иванович. — Офицер был подполковником, но Дебольцова порадовал неутраченный обычай: все приставки в чинах — опускать. — Господа, эшелон с золотом идет в Омск. Полковник Дебольцов — старший. Все сдать министру финансов под расписку. Пулеметы и охрана выделены.
— Слушаюсь. — Корочкин ушел.
— Хороший офицер и с юмором, — улыбнулся Каппель. — Вы сойдетесь. Ты ничего не хочешь мне сказать?
— Хочу. «Министру под расписку», — сказал ты. Но ведь министр — это тот же большевик. Что эта эсеровская сволочь не поделила с Лениным? Они же всегда были братья. В каторгу друг другу газеты посылали, книги и свежие помидоры. Дерьмо…
— Ты прав. Но пока, мой друг, мы должны пользоваться этой ссорой. У нас нет вождя.
— Теперь уже есть. Адмирал Колчак. Слышал о нем?
— Да. Но он ведь моряк?
— Он монархист, убежденный, он честный офицер, он… Слушай, я тебе не любовницу предлагаю, увы, не владею дамскими комплиментами, а вождя — ты сам так назвал — предлагаю. Верь мне, это человек!
— Хорошо. В Омске найдешь полковника Волкова, коменданта города. И войскового старшину Красильникова, он — командир офицерского отряда. Скажешь, что от меня. Предупреждаю — оба хамы и бурбоны, эдаких два Скалозуба начала XX века, тебе, с твоим гвардейским лоском — они не понравятся. Но они сделают с тобой дело. Смерть Государя они никогда не простят. Как и мы, — подвинул рюмку, вестовой наполнил. — Вечная память…
Выпили не чокаясь.
Поезд шел на восток. Путешествие было ответственным, но не хлопотным, охрана бдела, иногда сидели в купе и, попивая кипяток из кружек, подолгу разговаривали. Корочкин был словоохотлив, но не болтлив, его фронтовые истории зачастую потрясали своей страшной военной правдой. По случаю оказался и свидетелем гибели полковника Мясоедова[5], обвиненного в шпионаже в пользу немцев. «Он точно не виноват. — Видно было, что воспоминание это до сих пор волнует. — Интриги, полковник… У нас умеют хорошо служить, но не умеют благодарить. Так всегда было».
