Сеет дождь. Плачет хмурое небо. Генрих промок, и с его поношенной шапки струится вода. Он похудел, глаза у него ввалились.
– Жорж.
– Что?
– Поверьте… Я… я… хочу только сказать… Вот нас двое: Ваня и я… Мало двоих.
– Нас трое.
– Кто же третий?
– Я. Вы забыли меня.
– Вы?
– Конечно.
Пауза.
– Жорж, на улице трудно.
– Что трудно?
– На улице трудно.
– Мы пойдем к нему.
– К нему?
– Ну да. Что же вас удивляет?
– Вы надеетесь, Жорж?
– Я уверен… Стыдно вам, Генрих.
Он растерянно жмет мою руку:
– Жорж, простите меня…
– Конечно… Но помните: если Федор убит, значит, черед за нами. Поняли? Да?
И он, взволнованный, шепчет:
– Да…
А мне на этот раз жаль, что Федора нет со мною.
Я забыл зажечь свечи. В моей комнате серая полутьма. В углу зыбкий силуэт Эрны.
Она тайком прокралась сегодня ко мне и молчит. Даже не курит.
– Жорж…
– Что, Эрна?
– Это… это я виновата…
– В чем виновата?
– Что Федор…
Голос у ней глухой, и в нем сегодня нет слез.
– Ах, пустяки… Не мучь себя, Эрна.
– Нет, это я, это я, это я…
Я беру ее руку:
– Эрна, твоей вины нет. Я тебе говорю.
– Он бы, может быть, жил…
– Эрна, ведь это скучно…
Она встает, делает два шага. Потом тяжело садится опять. Я говорю:
– Вот Генрих сказал, нужно оставить дело.
– Кто сказал?
– Генрих.
– Как оставить? Зачем?
– Спроси его, Эрна.
– Жорж, разве правда оставить?
– Ты так думаешь? Да?
– Нет, скажи ты.
– Ну конечно же, нет.
Она с тревогою говорит:
– А кто третий?
– Я, Эрна.
– Ты?
– Ну да. Я.
Она поникла, прижалась к окну. Смотрит в темную площадь. Потом вдруг быстро встает, подходит ко мне. Жарко целует в губы.
– Жорж, милый… Мы ведь вместе умрем?… Жорж?
Снова неслышно падает ночь.
Перед нами всего два пути. Первый путь: переждать несколько дней и опять подстеречь на дороге. Второй путь – идти к нему. Я знаю: нас ищут. Нам трудно прожить неделю в городе, еще труднее занять те же места. Ну, вместо Федора – я, Ваня опять там же, Генрих опять в резерве. Полиция теперь начеку. Улицы усеяны сыщиками. Они караулят нас. Они окружат, незаметно схватят. Да и поедет ли губернатор той же дорогой? Ведь ему легко сделать круг… Ну а если мы пойдем к нему? Мне, конечно, не жалко тех, кто умрет: погибнет семья, сыщики и конвой. Но опасно рискнуть. Дом велик, и в нем много комнат… Я колеблюсь. Я взвешиваю все «против» и «за». И я не знаю: пойдем ли мы? Трудно решить и нужно. Трудно знать и еще труднее узнать.
Ваня – барин: мягкая шляпа, светлый галстук, серый пиджак. У него по-прежнему вьются кудри, блестят задумчивые глаза. Он говорит:
– Жалко Федора, Жоржик.
– Да, жалко.
Он улыбается грустно:
– Да ведь тебе не Федора жалко.
– Как не Федора, Ваня?
– Ты ведь думаешь: товарища потерял. Ведь так? Скажи, так?
– Конечно.
– Ты думаешь: вот жил на свете деятель, настоящий деятель, бесстрашный… А теперь его нет. И еще думаешь: трудно, как быть без него?
– Конечно.
– Вот видишь… А про Федора ты забыл. Не жаль тебе Федора.
На бульваре играет военный оркестр. Воскресенье. В красных рубахах, с гармониками в руках, бродят мастеровые. Говор и смех.
Ваня говорит:
– Слушай, я все о Федоре думал. Для меня ведь он не только товарищ, не только деятель… Ты подумай, что он чувствовал там, за дровами? Стрелял и знал, каждою каплею крови знал: смерть. Сколько времени он в глаза ее видел?
– Ваня, Федор не испугался.
– Жоржик, не то. Я не про то. Ну конечно, не испугался… А знаешь ли ты его муку? Знаешь ли муку, когда он, раненный, бился? Когда темнело в глазах и жизнь догорала? Ты не думал о нем?
И я отвечаю:
– Нет, Ваня, не думал.
Он шепчет:
– Значит, ты и его не любил…
Тогда я говорю:
– Федор умер… Ты лучше вот что скажи: идти ли нам… туда, в дом?
– Идти ли в дом?
– Да.
– Это как?
– Ну, взорвать весь дом.
– А люди?
– Какие люди?
– Да семья его, дети.
– Вот ты о чем… Пустяки…
Ваня примолк.
– Жорж.
– Что?
– Я не согласен.
– Что – не согласен?
– Идти туда.
– Что за вздор?… Почему?
– Я не согласен… детей.
И потом говорит, волнуясь:
– Нет, Жорж, послушай меня: не делай этого, нет. Как можешь ты это взять на себя? Кто дал тебе право? Кто позволил тебе?
Я холодно говорю:
– Я сам позволил себе.
– Ты?
– Да, я.
Он всем телом дрожит.
– Жорж, дети…
– Пусть дети.
– Жорж, а Христос?
– При чем тут Христос?
– Жорж, помнишь: «Я пришел во имя Отца Моего, и не принимаете Меня: а если иной придет во имя свое, его примете».
– К чему, Ваня, тексты?
Он качает головой:
– Да, ни к чему…
Мы оба долго молчим. Наконец я говорю:
– Ну ладно… Будем на улице ждать.
Он весь светлеет улыбкой. Тогда я спрашиваю его:
– Ты, может быть, думаешь, я ради текстов?
– Нет, что ты, Жорж!
– Я решил: так риска меньше.
– Конечно, меньше, конечно… И вот увидишь: будет удача. Услышит Господь моления наши.
Я ухожу. Мне досадно: а все-таки не лучше ли туда?
Мои мысли опять с Еленой. Я спрашиваю себя: кто она? Почему она не ищет меня? Почему живет, ничего обо мне не зная? Значит, она не любит. Значит, она забыла. Значит, она, целуя, лгала. Но такие глаза не лгут.
