— Врешь, не возьмешь… — скорготал Чапай, загребая левой рукой широкую уральскую волну. — Врешь, не возьмешь…
Вокруг него так и зуськали белые пули, шипела вода.
А на берегу стоял белый чапаевский конь по кличке Бирюк и задумчиво ржал, следя за Чапаевым.
Чапай вышел из воды на том берегу, попрыгал на одной ноге, чтобы вылить из ушей воду. Потом снял кальсоны и рубаху, отжал их, снова надел и так, весь белый, медленно пошел степью в легенду…
…Недавно я уезжал в командировку в Новочеркасск. Перед поездом, естественно, взял бутылку водки, два пивка, колбаски и белого хлеба, всё чин-чинарем. Мог, конечно, глотнуть прямо на путях — я это люблю. Но увидел заманчивую темноту за пригородными кассами Курского вокзала, что-то звало меня туда. Я зашел. Чуть белел первый снег. Горы ящиков навалены. На одном из них примостился поудобнее, достал свой выпивон, кружку, разложил на газетке закусь. Двинул первые полкружки. Хорошо.
Тут кто-то тихо проржал. Я встрепенулся.
Достающий до ящиков с вокзальной площади свет обозначил фигуру тихо подошедшего мужика, я вгляделся: морда лошадиная, весь зарос густым волосом, воротник поднят, руки дрожат, и несет он их как-то невисяче.
— Извините за беспокойствие, — пробормотал он каким-то глубоким голосом — стоном, идущим как бы из желудка. — Извините, Христа ради, за беспокойствие.
— Ну, раз христа ради, то я спокоен.
Мужик, темно глядя на меня, спросил:
— С вами можно выпить?
— Пардон, — говорю, — выпить, конечно, можно, ящиков — эвон их сколько, но самостоятельно. У меня водки только на себя и на Бога.
— Да у меня есть своя. Не извольте гневаться.
Он вытянул из кармана обеими руками (казалось, что это протезы) бутылку и поставил на ящик рядом с моей, а из другого кармана достал полбуханки ржаного хлеба.
— А-а-а. Ну, раз своя есть, то давай, дед, присаживайся, вместе выпьем: ты из своей, а я из своей.
Мы глотнули с ним. Он скусил ржаной кус прямо с ящика, будто у него рук не было.
— Кто ты? — спрашиваю я. — Как тебя зовут?
— Конь я. Конь Чапая.
— Это хорошо. Рассказывай биографию.
Мужик шумно вздохнул и начал:
— Зовут меня Бирюк. Дончак я. Донских, значит, мы кровей. Мне пяток лет было, когда Василий Иванович изволил на мне воевать и в Урал опосля того кинувшись. А кинувшись оне тогда, конечно, от расстройства. Очень им обидно было.
Теперь мне, значит, все шестьдесят. Старик уж я. Ржал тогда на берегу ужасно, безысходно. За хозяина переживал. Но оне вышли на том берегу и ушли степью.
…Неужели Чапаев ушел? А все думают: погиб.
Старик-конь невесело проржал и продолжал:
— Этта думают… Да, так дончак я. Ты, вот, в Новочеркасск ехаешь, вот спроси-ка там, чем коней раньше кормили. Лучшие крови во мне сидят. Я, понимаешь, произвел и Дуню Вторую, от которой пошел внук Парад, на ём Ворошилов ходил в сорок седьмом году на парады. Сталина, между прочим, таскала на себе тоже моя родственница — Сулико, от мого Цыганка и ахалтекинки Лиственницы. Мы, понимаешь, дончаки. У нас ноздри широкие, ноги крепкие, но любим обхождение. Тимофей чтоб в траве, водочка, зарница — вишь! — падает…
— Это не зарница, дед, это вокзал варют. Так что насчет Чапая-то. Ты-то сам как? Ты давай последовательно, вдумчиво, факт за фактом, дата за датой, как в серии «Жизнь замечательных людей». Ясно?
— Сам-то как? Инбридинг. Холодно, значит, по-немецки. Ну, ладно, потом я попал, если следишь, к белым. Сам Каппель Владимир Оскарыч на мне поездил. Но то — разве езда? Не та езда, не та. Под Василь-то Ивановичем я, бывало, птицей летел…
А под этим германским сундуком разе полетишь? От белых перекочевал опять к красным, да так и остался у них. Нну, тут меня за кровя мои и во-ди-ли! И пшено, и всё, как у наркомов. Буденный на мне еще в 26-м году командовал парадом на Красной площади. Нно — не любил я его. И вроде коня понимает, и герой, и то, и сё… А — нехорошо мне у него как-то. Я ведь тоже гладкий был, белый, ножки в черных чулочках.
Старик-конь высунул из рукавов большие разбитые копыта.
— Э, глянь, милай. Во. И во. А Буденный топтал меня, бил, скот, когда чуть не потрафлю…
Конь смахнул слезу и налил мне, потом себе по полной кружке.
