– Мы фактически ничего не успели сделать, – призналась Селестина. – Само слово «большевик» как пугало воспринимается. Эсеры и меньшевики постарались.
– Они ишшо сами между собой перецарапаются, – ввернул Ной, уплетая жареное мясо – аппетит разгулялся: с зорьки во рту куска хлеба не было.
Селестина Ивановна не притронулась к мясу. О чем-то призадумалась, глядя в темное окно: там, за окном, тревожный мир, насыщенный ожесточенною борьбою. Взяла с подоконника коробку с папиросами и коробок спичек, размяла папироску в руках и закурила. Ной еле промигался. Комиссарша курит!
– Экое! – только и сказал. – И вы курите?!
– Курю, Ной Васильевич. Я ведь фронтовичка. У нас в батальоне, помню, ни одной не было некурящей. А вы не курите?
– Оборони бог! Ну к чему вам травить себя ядом? Вить от одного табачного дыму сдохнуть можно.
– Я выйду в прихожую, – поднялась Селестина.
– Тогда и мне уйти надо. Нехорошо. Курите, пожалуйста, если вам нравится. Дуня тоже курит, шалопутная. Ну да вить то Дуня!
Селестина Ивановна потушила папироску и ничего не сказала.
– Чего же вы сами не кушаете? – опомнился Ной, управившись с мясом. – Али все ишшо переживаете ссору с папашей? Да он сам, поди, забыл про нее. А вить я вспомнил вашего отца!
– Вспомнили?
– Я же с ним, когда он приезжал к Мещерякам гостевать, помню, раза три плавал по Дону на рыбалку – сазанов и лещей ловили. И матушку вашу явственно помню. Рослая она была. Волосы черные, и глаза черные, а лицом белая. Слышал, дед ваш, Григорий Анисимович, женат был на болгарке – привез после Турецкой войны.
– Если бы жива была мама! – горестно вздохнула Селестина.
И этот ее вздох передался Ною. Он так и не расспросил бабушку про давние события! Ох-хо-хо! Времена, времена! Али так будет на века в России? Понять того не мог. Мутило душу. Если бабушка и в самом деле зарубила свою двоюродную сестру, то ведь пролитая кровь и на нем, на Ное!
– Будете чай пить? С медом.
– Без чая нельзя. У нас вить тожа десяток колодок пчел. Матушка пчеловодит, ну и я помогаю. Батюшка терпеть их не может – шибко опухает. Кровь-то у него отравлена самогонкою. Не дюжит. И курит к тому же.
Селестина покосилась на гостя. Ну, Ной! Не курит и не пьет, да еще с Дуней сравнил ее. И вышла в переднюю комнату за чайником.
Ной достал платок и вытер потное лицо и шею.
Пили густо настоянный байховый чай.
– Этакий чай был у нас в Гатчине, – вспомнил Ной.
– И я вам была так благодарна в то утро, – отозвалась Селестина Ивановна. – И каша у вас была вкусная – будто век такой не едала.
Ной кивнул:
– Завсегда так, когда человек живет впроголодь.
Слышно было, кто-то подъехал к избе и спешился.
Селестина Ивановна встрепенулась:
– За мною, кажется.
– Да вить ночь на дворе?
– У нас не бывает ни ночи, ни дня, Ной Васильевич. – И лицо Селестины притемнилось.
Послышались чьи-то шаги в передней, открылась дверь – и на пороге человек в кожанке и кожаной фуражке, узколицый, глянул на Селестину и рыжеголового незнакомца, заметно удивился.
– Добрый вечер.
– Добрый вечер, Артем Иванович. Проходите, – пригласила Селестина Ивановна и представила гостя: – Познакомьтесь: хорунжий Ной Васильевич Лебедь, бывший председатель полкового комитета сводного Сибирского полка в Гатчине.
Ной поднялся.
Артем Иванович, крайне озадаченный, подал руку:
– Председатель УЧК Таволожин.
– Здравия желаю, товарищ председатель.
Таволожин, конечно, не ждал встретить в гостях у своего заместителя казачьего хорунжего, на аресте которого он особенно настаивал. Увидел на столе бутылки с вином и в фужерах вино. Ну и ну! Как все это понимать? В каких же отношениях его заместительница с этим хорунжим?
А Селестина Ивановна как ни в чем не бывало:
– Я так и знала, что вы приедете. Ну, садитесь же. И не смотрите так на Ноя Васильевича и на меня. Тут ничего особенного нет. Я же говорила, что мы знакомые по Гатчине и нам было не так-то легко сорвать заговор офицеров. Как я и предвидела, показания госпожи Юсковой насквозь лживые. Никаких переговоров с чехами Ной Васильевич, понятно, не вел в Самаре.
Председатель УЧК внимательно посмотрел на Ноя и Селестину, прошелся по комнате, взъерошивая густые волосы, и сдержанно проговорил:
– Я верю вам, товарищ Грива. Пусть будет так. Но госпожа Юскова настоятельно доказывала, что хорунжий Лебедь в Самаре был на переговорах с чехословацким командованием.
– Слышал, – кивнул Ной. – Для переговоров я не из фигур, должно. Кто тому поверит?! Только шалопутная Евдокия Елизаровна могла такое придумать.
Слушая простоватую речь хорунжего, Артем Иванович достал кисет, оторвал лоскуток бумаги, начал сворачивать цигарку.
– Не курите, Артем Иванович, а садитесь поужинать, – пригласила Селестина Ивановна и сказала еще, что Ной Васильевич был в Смольном и встречался с Лениным, когда разрешался вопрос демобилизации полка.
– Вот как! Но все-таки странно, что вы обошли уезд.
