– Как вот у большевиков. Это ведь они затвердили на весь мир: земля – крестьянам, фабрики и заводы – рабочим, народу трудовому – свобода, буржуям и дармоедам – пинок в зад! А мы что можем обещать? Буржуев и капиталистов вернуть – только и всего. Говорунов еще от всяких серых партий. Более ничего не имеем. Вот в чем у нас полнейшая чересполосица!
Батюшка Лебедь погнулся на лавке, призадумался. А в самом деле, что они, белые, дадут народу?
– А ежли самим нам перехватить у большевиков, чтоб земли всем мужикам и казакам без всякого возмездия и налогов, а фабрики те – мазутчикам?
– Ну, батяня!
– А што? За такое дело все подымутся. А-апределенно!
– Это и прозывается большевицтвом! Смыслишь? И ежели брякнешь где при офицере этакое – не помилуют. Твое дело призывать казаков на восстание, чтоб вернуть буржуазию, всех капиталистов, а так и говорунов, у которых язык на все стороны болтается. Чехи почали – и уйдут потом. После них, должно, припожалуют из-за Урала красные. Офицерье высшее, само собой, покатится к Тихому океану во Владивосток, а там на корабли с награбленным добром – и поминай как звали! Ну а вы тут царапаться будете, расхлебывать заваруху.
– Эв-ва ка-ак! Ну а ты куда метишь?
– Не «закудыкивай», батяня! Известно, в какую сторону двинусь, за офицерами!
– Дык што же мне делать, скажи?! – И борода старого Лебедя задралась вверх.
– Мозгами ворочать надо! А более ничего не добавлю. Самому тошно!
Разошлись по своим постелям, как не сходились. Батюшка Лебедь подвинул супругу на деревянной кровати, ворча, улегся, тяжко вздыхая. Ну сынок! Эв-ван в каком он тайном «союзе» состоит! Чтоб им всем подохнуть, гадам! Сами же восстание сготовили, подтолкнут к побоищу, а потом, как не выгорит, удуют в заморские страны с награбленным добром! И Ной за ними, стервец. Не булки бы тебе, обжора, из отсевной муки, а камни напихать в кули, штоб ты ими подавился! То-то не скобленула его ни одна пуля на позиции – на тайных советах заседал с офицерьем и генералами, а казаки головы сложили, и в том числе старший сын Василий!..
Трудное дело – мозгами ворочать, а надо, надо, чтоб собственную голову не потерять. Минуло еще два дня без происшествий, и вдруг среди ночи снова раздался стук в окно.
– О господи! – тяжко ворчнул отец. – Еще хтой-то, кажись, примчался.
Хотел поднять Анастасию Евстигнеевну, но ведь она же через него перелазить будет, пыхтеть да сопеть; сам вышел в куть.
– Хто там? – окликнул батюшка Лебедь, выглянув на улицу. Ага! На коне кто-то, а дождина так-то поливает, ну как из ведра! Небо лопнуло, что ли? Неделю льет.
– Атамана! Живо!
– А, штоб вам всем скопытиться! – выругался батюшка Лебедь и, накинув мокрый шабур на голову, пошел из избы. Приоткрыл калитку, спросил: – Чаво ишшо?
– Атаман?
– Нету теперь атамана. Станичный Совет имеется.
– Што-о-о! – рыкнуло фистулой чье-то горло, и на коне к калитке. – Фамилия?
– Лебедь.
– Василий Васильевич?
– Ну и што?
– Кэ-эк рэ-эзгэ-ва-ариваешь?! Эге!
Не иначе из офицеров. Капюшон дождевика на голове, а из-под полы выглядывает низ шашки, карабин за плечом стволом вниз.
– Распустились, сволочи! Большевиков обнюхиваете? Мы вам по-окажэ-эм! Сва-ободы вам захотелось? Па-алучитэ-э! Передашь пакет хорунжему Лебедю.
Быстро протянул атаману что-то белое.
Атаман принял пакет, успевший намокнуть.
– А казаков, атаман, мы еще тряхнем! Мы им пока-жээм! А ты моли Бога, што у тебя сын в героях!
Вздыбил коня и ускакал в темень непогодья, только копыта зашлепали по грязи.
Батюшка Лебедь выпустил заряд матерков на всю ограду и, усмиряя злой дух, вернулся в дом. Сын успел вздуть огонь, оделся, поджидал.
– Хто еще приезжал?
– Из вашей головки сволота какая-то! – туго провернул батюшка и сунул сыну пакет. Тот вскрыл и прочитал у лампы:
«Г. Х. Л.
Немедленно явитесь указанный пункт. Пароход отойдет шестнадцатого. Немедленно!
А. Е. К. В. Б.»
– Ну што там? – не терпелось узнать старому Лебедю.
Сын сунул ему записку:
– Можешь прочитать, а потом сожгу.
Батюшка Лебедь прочитал.
– А што обозначают буквы, не скажешь?
Ной взял серянки со стола, подошел к русской печи, поджег записку (догадался: записка Селестины Ивановны, как и условились), подождал, покуда не сгорела, ответил:
– Скажу, да только ты от меня ничего не слышал! Первые буквы: «Господин хорунжий Лебедь», а последние: «Атаман Енисейского казачьего войска Бологов».
– Эв-ва! А Сотников как же?
– В министры сготавливаем, – отчаянно врал Ной.
– Сопливый из него министр будет! С одним дивизионом управиться не мог.
– Батяня! – и в голосе сына зазвучала колокольная медь. – За такие слова на наших доблестных белых министров мы ставить будем кажинного к стенке без промедления! Мы – не большевики, не запамятуй. И про свободу – ни гу-гу! Это вы на Ленина несли всякое – большевики дюжили. А у нас другого склада будет разговор.
– Спасибочка!
– Атаман! – зыкнул сын на отца. – Эт-то что за дисциплина?
Батюшке Лебедю на миг показалось, что глазищами сына посмотрел на него дьявол. Да и сын ли ему этот рыжий верзила, на голову выше родного отца?!
