Но Селестина, рванувшись, вдруг впилась зубами в нос чешского стрелка, ухватившего ее за волосы.
– Волчица, волчица! Сволошь! – ругался стрелок, зажав прокушенный нос платком. – Ро сстреляй надо! Ро сстреляй!
Ай-ай! Как нехорошо вела себя Селестина! Теперь ее убьют! Обязательно убьют, а как же?..
Старики и в самом деле не знали, кто такой Артем. Кто руководитель подпольного комитета большевиков. И что они могли бы знать? Разве бы им доверили такие тайны? Оружие? Никакого оружия в глаза не видели.
Но их били. Доктор Иозеф Шкворецкий приводил их в сознание, и солдаты уносили стариков в тринадцатый вагон. Во всех купе были арестованные, ни старик, ни старуха никого из арестованных не знали.
Была еще ночь…
Илии страшно вспоминать…
Их привели в тот же одиннадцатый вагон, в котором допрашивали всех арестованных в разное время – днем и ночью, особенно ночью. О Яхве! Яхве! К чему ты сотворил ночь?..
Офицеры со стрелками и ефрейтором Яном Елинским допрашивал мужчину и женщину – беременную женщину, стриженую, молоденькую; Илия никогда ее не встречал в городе.
Лицо женщины вздулось от побоев – ни глаз, ни носа; кровь, кровь, и руки связаны. Мужчины тоже сидели со связанными руками, но как же их избили!..
Незнакомый Илии офицер сказал:
– Ты видел их? Называй! Гляди на мадам! Ближе, ближе!
Старик подошел ближе: не видел!
– Хорошо смотряй, старик! Хорошо!
– Не видел! Видит бог, не видел!
– Ты всегда врешь, юда, Богу и нам. Смотряй хорошо!
– Господи, господи! Где же я мог видеть?
– Старуха, смотряй!
И старуха никогда не встречала в городе женщину…
– Это – Грушенька, – сказал белобрысый, мордастый офицер. – Ты слыхать Грушенька? Комитет большевиков?
– Где бы я мог слышать? Господи! Господи!
– Теперь гляди сюда, на мужчина! Вот на этот! Бистро, бистро!
Старик смотрел на мужчину…
Сперва не узнал – раздувшееся лицо, в кровь разбиты щеки, подбородок, но, приглядевшись, испугался: Машевский! Кто бы мог подумать, а? Но если он, старик, назовет Машевского, тогда… Что будет тогда? О Яхве! Яхве!
– И мужчина не видал? Самого Машевски? Ты врать, старик! Это сам Машевски – председатель комитета большевиков!
– Господи! Господи! – трясся Илия. – Да разве сам председатель пришел бы к нам в избушку? Кто я такой для председателя? Или наша квартирантка? Вы же знаете: сам господин ефрейтор Вацлав…
– Молчайт! – крикнул офицер.
Ни Машевский, ни стриженая женщина не признали стариков; они их никогда не видели…
Старика и старуху отвели обратно в тринадцатый вагон. Но еще до того, как они спустились вниз, из тамбура раздался пронзительный крик женщины…
Лэя до того перепугалась, что упала со ступенек и разбила колено.
О Яхве! Что же такое происходит с людьми!
Они сидят рядышком, старик и старуха. Они всегда рядышком. Вот уже пятьдесят лет – золотую свадьбу успели справить. «Разве это мало, Лэя?»
Кончился еще один день, и настала ночь…
Илия трудно поворачивает голову и смотрит вверх на маленькое оконце за решеткою. Темно, темно. Дождь шумит будто. Осенью всегда дождь шумит. В такую погоду Илия ездил в дождевике с капюшоном и на Верика накидывал брезент. А как же! Что теперь с Вериком? Тот офицер сказал, что конь покуда будет при эшелоне.
Тускло светится электрическая лампочка; рядом в купе кто-то тяжело стонет. Кажется, мужчина. И там, дальше, слышатся стоны.
Они сидят рядышком…
Лицо у старика вздулось от побоев, морщины разошлись, нос посинел и распух с лежалую грушу, губы разбиты, и кровь запеклась на них, передние зубы, которыми он хвастался перед внуками, начисто выбиты еще неделю назад, как и у Лэи, – к чему им теперь зубы? Ни к чему! Все тело налито саднящей тупой болью. Илия не знает, что в его теле осталось живое, а что умерло.
За дверью-решеткой тихо. Коридорные окна забиты досками, чтобы никто не заглядывал в чрево дьявола на чугунных колесах.
– Лэя, – тихо, со вздохом позвал Илия.
Послышалось слабое:
– Что, Илия?
– Она еще живая или нет?
– Кто?
– Наша квартирантка.
– Разве я знаю?
– Ох-хо-хо-хо! Беда, беда.
Старик вздыхает, покачивает головой. Лэя тоже вздыхает.
– Что теперь с нашими, а? Как они там? Их тоже бьют, а? Или там не бьют?
Старуха догадалась: Илия говорит про сынов и племянников в тюрьме. Но разве можно говорить про них?
– Помнишь, Лэя, в Писании сказано: «Явится жнец с кровавым серпом, и будете вы сжаты и мертвыми снопами ляжете на мертвую землю»? Жнут нас кровавым серпом. Детей наших, внуков – всех, всех! Подумать только – Машевского тем же кровавым серпом сжали! Какие люди гибнут, а? Еще та стриженая женщина – Грушенька, как ее назвал господин офицер. Кто она такая? Ой, ой! Всех жнут, жнут. А кто же останется?!
Послышались железные шаги по коридору. Старик со старухой теснее прижались друг к другу. К решетчатой двери подошел охранник, сунул ключ в замок, открыл дверь, но не вошел в клетку. Еще шаги, шаги.
Первый охранник вошел в клетку задом, за ним второй. Кого-то принесли. За плечи и за ноги. Бросили на полку, ну как мешок. Женщина. Та самая женщина! По пояс голая – белеют высокие груди. Ай-ай!
