Она сидела на лавке возле ребристых березовых кросен, за которыми с Апроськой по вечерам коротали зиму. От зари до зари крутилась она по хозяйству: холсты надо наткать, чтоб одеть себя и ребятенок, за скотиной смотреть, ездить в лес за дровами, за сеном и соломой. И все это одной, одной. А хозяйство разорялось. Пару коней угнал Филимон, оставив старого мерина и кобылу-четырехлетку, от трех коров – одна теперь, от полусотни овец – два десятка, и так все к одному – к разору. А за што? Неведомо. Был царь – пихнули царя, не жалела и не думала о том – нудились свои заботушки. Временные потом, красные на малый срок, и вот казаки, белые, значит. Лихо приспело.
Она не плакала – слезы иссохли в сердце. Ребятенки цеплялись за ее длинную посконную юбку, она их машинально поглаживала по головкам. Вечер темнил горницу – надо бы детишек покормить и спать уложить, а в руках и ногах такая слабость, что встать не может. Манька отважилась выглянуть из горницы в переднюю избу, а там и в моленную посмотрела. Прибежала к Меланье.
– Ой, мамка! В моленной иконов которых нетути!
– Ты што, оглашенная! Поблазнилось те.
– Не, мамка. Нетути.
Призвав на помощь святителей, Меланья пошла в моленную и, не переступив порог, обмерла: на иконостасе во всю стену белели квадраты – икон нету. Спасителя, Святого Благовещения, Святого Георгия, Святой Троицы – древнейших поморских иконушек, и Писания нету! Оно лежало на виду, возле поминальной золотой чаши. И чаши нету! Сосчитала пятна – семь старинных иконушек утащили анчихристы!.. На веки вечные испоганена моленная. Что скажут старцы?!
– Погибель нам, детушки! – заголосила Меланья, а вместе с нею Манька и Демка заскулили, как щенята.
Наплакались, причитая, и тогда уже Меланья посмотрела на пол. В окна из поймы падал свет. Мерцали свечи, оплывая узорчатыми потеками. Валяется пустая четверть из-под кваса. Выпили квас, лиходеи!.. Кровать духовника разворочена, и на полу, выскобленном до желтизны дресвою, резко отпечатались пятна крови.
Пытали ведьму, значит. Какую ведьму? Меланья узнала Евдокию Юскову в полушубке, как только та вошла в их избу. Так, значит, Евдокея ведьма? Меланье ничуть не жалко ведьму. Пущай казнят хоть всех ведьм, а вот иконушки-то украли, Господи!..
Не было сил прибрать в моленной – потушила свечи и, не помолившись – моленная-то опаскужена! – вышла, плотно закрыв дверь.
Усадила ребятишек за стол, достала из печи чугунок с обедешными щами, налила всем в одну чашку, хлеб нарушила, подобрала крошки себе в рот. Потом достала большим ухватом один за другим два ведерных чугуна с распаренным овсом и картошкою для свиней, вылила в лохань, перетолкла деревянным пестом и опять вспомнила: казак наказал, чтоб духу ихнего не слышно было.
Как же идти кормить свиней, задать сена коровам, лошадям и овцам?
Надернула на плечи полушубчишко, вынесла лохань на крыльцо, оглянулась по ограде – никого. Спустилась вниз с кормом и завернула за крыльцо – свинарник был под сенями. Ахнула! Черный кобель на цепи лежал мертвый возле собачьей будки. А она и выстрела не слышала!
– Осподи, помилуй! Может, и свиней утащили?
Наклонилась к лазу в свинарник:
– Чух, чух, чух!
– Рюх, рюх, рюх, – дружно отозвались свиньи.
Живые! Слава те, Господи! Принесла им корм.
Сходила в избу за подойником и, когда шла на скотный двор мимо амбаров, опасливо покосилась на двери – замки висят и никого не слышно.
Задала сена скотине, подоила корову и, возвращаясь с молоком, из одного амбара услышала мычание: «Ммм-мы-мммы-мммы», – протяжно так, вроде корова телится. Истая ведьма! Искушает!
– Свят, свят, свят! Да сгинет нечистая сила, да расточатся врази иво, спаси мя, – скороговоркой прочитала молитву и так бежала в дом, что молоко расплескала из подойника.
Перекрестила косяки двери, окна от наваждения нечистого, уложила ребятенок к себе в кровать и притихла, боясь пошевелиться.
Среди ночи кто-то постучал в окошко. Кто бы это? Казак, должно! Не отозваться – дом подожжет. Наспех накинула на себя юбку с кофтой и вышла в переднюю. Сальник помигивает – оставила на ночь, чтоб не примерещилось во тьме что.
Стук в сенную дверь.
– Осподи! Осподи! Сохрани и помилуй! – бормоча себе под нос, вышла в сени. – Хто там?
– Открой, Меланья. Это я, свояк, Егор Андреяныч.
– Осподи! Какой Егор Андреяныч?
Меланья знала – свояк, Егор Андреянович Вавилов, муж старшей сестры, сразу после разгрома прошлогоднего восстания скрылся в тайге с Мамонтом Головней, Аркадием Зыряном и много еще поселенцев с ними, власти называют их бандитами, будто бы стребили до единого, и вдруг – Егорша стучится в дверь!
Было отчего испугаться и без того насмерть перепуганной Меланье.
– Осподи! Осподи!
– Да открой дверь-то, – толкался Егорша.
– Осподи! Осподи! – лопотала Меланья, вынув запор. Пятясь в избу, взмолилась: – Сгубишь нас, Егорша. Как есть сгубишь. Казаки всех упредили: хто будет укрывать бандитов – дома жечь будут, а жителев расстреливать. А ты вот он, Осподи! Сичас придут казаки!
– С чего они к тебе придут?
– Дык-дык – вечор ишшо сам есаул Потылицын с казаком в моленной ведьму пытали. Ужасти. Ужасти!
