– Не плачь, Дунюшка. Живая, слава богу, – утешала Маремьяна-казачка. – Давай оденемся; мужики ждут. Токо бы оружие добыть.
– Есть! Есть оружие! – еще раз уверила Дуня. – На той половине дома живет казначей прииска Ложечников со своей бабой.
– Ложечников?! – переспросила Ольга. – Вот уж кому я горло перерву! С Настасьей он?
– С Настасьей, – сказала Дуня.
Дуня попробовала снять полушубок, но шерсть присохла к иссеченному телу, вызывая страшную боль.
– Сядь-ка, сядь – усадила Маремьяна Дуню. Развязав мешок, вытащила узел, достала из него солдатскую флягу, бинты, йод в бутылочке, ножницы, а тогда уже попросила Ольгу поддержать Дуню, пока она будет снимать с нее полушубок. Дуня постанывала сквозь стиснутые зубы, Маремьяна ножницами обстригла присохшую к ранам шерсть. Ужаснулась: вся спина Дуни была в кровоточащих рубцах. Маремьяна перебинтовала спину Дуни по опавшим маленьким грудям до пояса и тогда уже натянула на нее разорванное шерстяное платье с вязаной кофтой.
– У вас есть спирт? – промолвила Дуня. – Мне бы чуть-чуть, чтоб не трясло меня.
Маремьяна налила ей в кружку из фляги, дала выпить.
Аркадий Зырян стоял на карауле возле калитки, чтоб врасплох не подошли к дому казаки. Большаком кто-то бежал в белом. Ближе, ближе. Зырян отпрянул в ограду и спрятался за столбом ворот. В калитку проскочила босоногая девка с растрепанными длинными волосами, в исподней рубахе, кинулась к окошку и постучала кулаком в раму:
– Мамонька! Мамонька! Это я, Апроська! Слышь? Открой деверь. Скорее, скорее!
Меланья окликнула:
– Откеля ты, осподи?!
– От есаула, мамонька! Убегла! Ой, ма-амо-онька!.. Спаси заради Христа! Босая я, ма-амо-онька-а-а!..
Меланья выскочила на крыльцо и увела Апроську.
Иван Перевалов подошел к Зыряну:
– Духовито! Как бы за девкой не прилетели казаки!
Зырян ничего не ответил…
Подошел Егорша, позвал к бане. Все в сборе – пора двигаться.
Поймою брели глубокими наметами снега.
Благополучно прошли через огород в глухую ограду большого дома Ухоздвигова, некогда богатого, веселого, разбойного, а ныне притихшего. В одной из половин на две комнаты жил казначей прииска Ложечников с женою Настасьей, в другой, в трех комнатах, – поручик Ухоздвигов с Дуней.
Казаки и унтер-офицеры нижнеудинцы расположились в трех домах Юсковых, есаул с отборными казаками – в доме братьев да еще по соседству с домом Потылициных – у богатого мужика Беспалова. Сколько казаков увел Коростылев с Мамалыгиным, Дуня не могла сказать: будто бы эскадрон…
Партизаны спрятались возле дома у стены.
Дуня постучалась в сенную дверь на половину казначея Ложечникова. Рядом стоял Ной.
– Кто полуночничает? – Дуня узнала голос Ложечникова.
– Я, Дуня! Откройте, пожалуйста. Дело есть.
Ложечников удивился:
– Откуда ты? Был есаул с казаком – говорили, что ты уехала с поручиком в Курагино.
Открыв дверь, Ложечников увидел не Дуню, а какого-то огромного бородатого мужчину, не успел ахнуть, как был схвачен за горло, и тут же его упокоили, оттащив в сторону.
В передней избе было подполье. Зажгли лампу на полсвета. Все вошли в дом. Отыскали еще лампу, и Дуня с Ноем, Головней и Егоршей Вавиловым спустились в подполье. Что-то там ворочали, разламывали. Никита Ощепков сидел на лавке бок о бок с Аркадием Зыряном, то и дело нетерпеливо поторапливая:
– Быстрее, быстрее надо! Что так долго возитесь?!
Полчаса прошло или чуть больше, когда из подполья начали подавать деревянные ящики с оружием, цинки с патронами, тщательно завернутые в мешковину ручные английские пулеметы, две железные тележки с «максимами»…
У Ивана Перевалова вырвалось:
– Кабы мне хоть половину этого на Большом Кордоне!..
Дуня первой вылезла из подполья, а за нею остальные, начали быстро очищать от смазки ручные пулеметы, карабины, револьверы, маузеры, парабеллумы.
Дуня привалилась к кухонному столу, поглядывала на Ноя и Мамонта Петровича, супя брови – у нее свои думы-печали. Она сказала в подполье Ною: в доме матери – Трофим Урван, казачьи урядники и унтер-офицеры, приголубленные муженьком горбуньи Иваном Валявиным.
– За твою помощь, Евдокия Елизаровна, которую ты нам оказала, Господь Бог и мы все грехи снимаем с тебя, – сказал Ной. Потом обсудили, кто и куда пойдет. Сил в отряде мало – надо взорвать казаков в домах, а если кто выскочит, уложить из пулеметов.
На часах Ноя было без семнадцати минут четыре часа утра, когда партизаны, замкнув сенную дверь, вышли из ограды Ухоздвигова…
Дуня шла безлюдной улицей, чуть сгорбившись, зажав в руках по бомбе, да еще пара бомб в карманах полушубка и парабеллум в придачу.
Как-то враз иссякли силы, и боль во всем теле до того усилилась, что трудно было идти. Дуня часто останавливалась. Кружилась голова…
Ни души в улице…
Упились казаки и почивают сном праведников: завтра у них много работы – казнь заложников…
«Боженька! Помоги нам!» – молилась Дуня за всех партизан. Боженька!.. Но она не верила Боженьке – никому не верила, самой себе только. Если бы ей сейчас станковый пулемет да силу, как в батальоне бывало, – никто бы из карателей не ушел.
Тихо, тихо. Ни шагов, ни голосов.
Третьи петухи запели.
