Сборник является собранием избранных произведений, не связанных между собой ни одним героем, ни местом действия, ни историей происхождения. Все эти произведения являются только небольшими зарисовками из жизни, обычной современной жизни, наполненной переживаниями, проблемами, чувствами и эмоциями. Одно общее, что прослеживается на протяжении всей книги, это то огромное человеческое тепло, с которым было пережито каждое их этих событий или мечтаний. Ни о чем. Не для всех. Но мило и по-домашнему.
Мы мир хотели видеть таким, каким его создал Бог:
Девственно чистым, без лоска и без прикрас.
Как и свой дом покидая, выходя по утру за порог,
Мы хотели, чтоб в нас люди видели только нас.
Мы жить хотели так, чтоб нас помнили и через годы.
Не воровать и не клянчить, не врать про свои неудачи.
А что-то создать, стать первыми в своем роде,
Но славы и денег мы все хотели тем паче.
Мы хотели покорять океаны и на ракетах устраивать ралли.
В 16 лет называться взрослыми, самим принимая решения,
Но с носом, разбитым в драке, бежали плакаться маме,
А она, утирая нам сопли, нас готовила к новым свершениям.
Хотели сверху смотреть на звёзды. Может, их трогать руками.
И хвалиться друзьям, обижаясь, что им в рассказы не верится.
А мы бы им суп наливали из тюбиков с колпачками.
Но мы задираем головы и находим одну лишь медведицу
Мы хотели походить на героев, о которых написано в книгах.
Чтобы вращалась Земля вокруг нас, а не какой-то оси.
Искали в себе таланты, как экстрасенсы в детях индиго.
И громко кричали: "Поехали!"-садясь пьяными ночью в такси.
А если бы Юрий Гагарин, оторвавшись от мамкиной юбки,
Хоть раз у себя бы спросил: "А я сделал это не рано?"
То вместо Вселенной, и не 108 минут, а сутки,
Как и мы, на боку, он бороздил бы диваны.
И если бы мы не просто хотели, а сразу становились серьёзными,
И этот мир принимали чистым, без лоска, без лишних прикрас.
Мы знали б точно, что может быть только поздно. И
"В космосе мы," – слышали чаще ванильного "Космос в нас".
Писать о России, как деньги просить на паперти:
Заманчиво и беспроигрышно, но боязно и смешно.
Когда крест под рубахой, а в голове ни единой заповеди,
Когда в грудь кулаком, прикрывая рукой грешок.
Когда в дыму сигаретном как берёзки ты женщин гладишь.
Не зная имени их и отцовского не ведая роду,
Ссылаешься на высшую степень любви, мораль лишь
Оставляя за рамками веры в Бога, вкусив свободу.
Когда в душу ты мрак пускаешь, щурясь от яркого света,
Не забывай, что и ты во плоти. И ты из небесной тверди.
И что стучимся в закрытые двери мы, дети Гетто,
Пока ты как Всевышний читаешь нам проповеди о милосердии.
Желая жизни в просторах нашим с тобою потомкам,
Представляя детей босоногих в пшеничных полях России,
Искренне веря, что за каждым чёрствым подонком
В облике не Христовом явится личный его Мессия.
И с Патриархом Московским и всея Руси призывая
К православию и защите веры от ереси,
Новый косяк забиваешь в баре или соседском сарае,
Патриотично вливая в себя бутылочку Хеннесси.
Ты говоришь: "Ну, будут теперь другие.
Завязывай, долог наш век".
А мне важно, чтобы в моём взрослом мире
Был ты, понятный мне человек.
Когда ты маленький, тебе всегда хорошо.
Не нравится на вкус лишь зубной порошок,
Кисель, рыбий жир и манка,
Но тебя катают на санках.
Ты в шапке старшей сестры или брата,
Тебя везут, а куда тебе надо?
Тебе никуда, у тебя нет ещё планов.
Тебе шесть и тебя называют славным.
У тебя нет забот, ты всегда под защитой,
Могут лишь наказать за кисель разлитый.
Во дворе ты гуляешь целое лето
С братом. И с вами ещё два соседа.
Ты никуда не спешишь, не замечаешь, что в мире,
Главное, чтобы мир был в квартире.
Но вот боишься сдавать кровь не только из вены.
И считаешь, что школьные лишь есть перемены.
И если съедет твой друг в соседний район,
Просто будешь гулять теперь с братом вдвоём.
Но ты не видишь ни в чём вселенской проблемы,
Кроме болячек извечных на каждом колене.
Когда вот так корочку сковырнёшь…
И ты не очень умеешь угадывать ложь.
А потом вырастаешь, и всё по-другому,
И на других местах корочки больше знакомы,
Они не видны, ты их прячешь нарочно.
Одно хорошо – тебе всё теперь можно.
Можно летать и пить, сколько влезет,
Можно пельмени под майонезом,
Можно деньги платить и не сдавать кровь из вены.
Вот только нельзя избежать перемен нам.
Нельзя изменить ход событий взросления,
Не замечать наших друзей преступления,
Игнорировать смену начальства на службе,
И если друг уезжает, заканчивать дружбу.
Малыши вырастают и становятся грустными.
Их души переполняются чувствами.
Я внутри всё тот же наивный малыш,
Но не люблю перемены. Ну, почему ты молчишь?
Мне тут приснилось, что ты переезжаешь в Иркутск.
Ты вот переезжаешь, а я опять остаюсь.
И переедет мой друг,
Пусть образно и поближе.
Господи, извини, что я вслух,
Но как же я всё это ненавижу.
Еще не тронутый следом новогодний утренний снег
Мне дорогу домой разукрашивал кипенно-белым.
В пять утра мне не встретился в сквере ни один человек.
Лишь отрезвляющий снег со мной шёл по улице смело.
Поцелуями мчались снежинки к линии моих губ,
Стремительным вихрем мысли неслись в голове.
Позади оставалась ночь отпечатками в памяти грубыми.
Больше не было смысла врать ни другим, ни себе.
Каждый сам расставлял по местам всё и делал на этом акценты,
Не боясь ни обид, ни последствий, ни удивлённых глаз.
Мужчины срывали овации, мальчишки – аплодисменты.
Как жаль, что не было первых в эту ночь среди нас.
Оседали духи мужские на шеях прекрасных женщин,
