— Убрался обратно в Бездну, откуда и выполз, — отвечал он весело. — Почему ты не спустилась по ступеням и не удрала в моей лодке?
— Я не хотела тебя бросать… — начала девушка, но тут же оборвала себя и добавила довольно мрачно: — Мне некуда идти. Гирканцы снова угонят меня в рабство, а пираты…
— А что ты скажешь о козаках? — предложил он.
— Неужели они лучше пиратов? — насмешливо спросила она.
Восхищение Конана только возросло при виде того, как хорошо восстановила она душевное равновесие после пережитого ужаса. Ее высокомерие позабавило варвара.
— Кажется, ты так и думала в лагере у Рога, — ответил Конан, — Тогда ты была достаточно бойка.
Алые губки искривились в презрении:
— Неужели ты думаешь, я влюбилась в тебя? Не воображай, что я стала бы позориться, заигрывая с таким варварским вместилищем пива и пожирателем мяса, как ты, если бы меня не принудили к этому. Мой хозяин, труп которого лежит вон там, хотел, чтобы я играла роль приманки для гетмана козаков.
Конан казался удрученным. Затем он рассмеялся, не думая охлаждать свой пыл:
— Неважно. Теперь ты принадлежишь мне. Поцелуй меня.
— Ты осмеливаешься просить… — начала Октавия сердито и вдруг почувствовала, что ее ноги оторвались от земли, а сама она прижата к мускулистой груди гетмана. Она отбивалась от него неистово, вкладывая в это всю гибкую силу своей восхитительной юности, но Конан только бурно хохотал, пьяный от обладания этим превосходным созданием, извивающимся в его руках.
Он легко сминал ее атаки и пил нектар ее губ со всей необузданной страстью, на которую был способен, пока руки, отталкивающие его, не ослабели и конвульсивно не обвились вокруг его массивной шеи. Тогда Конан рассмеялся, глядя прямо в чистые глаза, и сказал:
— Почему бы тебе не предпочесть вожака свободного народа воспитанной в городе собаке из Турана!
Октавия откинула свои рыжеватые локоны, еще трепеща каждым нервом от огненных поцелуев варвара. Не расплетая рук, она поддразнила:
— Ты считаешь себя равным Адже?
Конан рассмеялся и, держа девушку на руках, большими шагами двинулся к лестнице.
— Ты сможешь судить сама, — хвастливо бросил киммериец. — Я запалю Хоарезм, как факел, чтобы он освещал путь к моему шатру.
Банда головорезов под предводительством Конана продолжала опустошать западные границы Туранской империи, пока его давний наниматель, король Илдиз, не решил примерно наказать разбойников. Войска под началом шаха Амураса заманили козаков в глубь туранской территории и уничтожили в кровавой битве у реки Ильбарс.
Стремительный натиск на высокий тростник. Грохот падения, пронзительное ржание. Рядом с умирающим конем, шатаясь, поднялся всадник — стройная девушка в сандалиях и подпоясанной тунике. Ее темные волосы падали на белые плечи, в глазах застыл ужас затравленного зверька. Она не смотрела ни на заросли тростника, окружающие небольшую прогалину, ни на синие воды, что плескались о низкий берег позади нее. Взгляд широко раскрытых глаз не отрывался от наездника, который пробился через стену тростника и спешился перед девушкой.
Это был высокий мужчина, худощавый, но крепкий как сталь. С головы до ног его прикрывала легкая посеребренная кольчуга, она облегала гибкое тело, как перчатка. Из-под куполообразного шлема, украшенного золотом, на девушку насмешливо взирали карие глаза.
— Отойди! — Ее голос звенел от страха. — Не прикасайся ко мне, шах Амурас, не то я брошусь в воду и утону!
Он рассмеялся — эти звуки напоминали шелест меча, выскальзывающего из шелковых ножен.
— О нет, Оливия, дочь недоразумения, ты не утонешь, Здесь, слишком мелко, я успею схватить тебя прежде, чем доберешься до глубокого места. Видят боги, это была нелегкая охота — охота на человека, и все мои люди остались далеко позади. Но к западу от Вилайета нет скакуна, которому по силам уйти от Ирема. — Он кивнул в сторону высокого, тонконогого степного коня.
— Отпусти меня! — взмолилась девушка, и слезы покатились по ее щекам. — Разве я мало страдала? Разве есть на свете унижения и пытки, которым ты меня не подвергал? Сколь долго еще мне мучиться?
— До тех пор, пока мне не наскучат твои слезы, мольбы, стоны и корчи, — ответил он с улыбкой, которая человеку, не знающему его, могла показаться чарующей. — Оливия, ты на удивление мужественна. Мне хочется узнать, надоешь ли ты мне когда-нибудь, как надоедали все женщины до тебя. Что бы я ни делал с тобой, ты остаешься свежа и незапятнанна. Каждый день, проведенный в твоем обществе, дарит мне новые радости. Иди сюда, пора возвращаться в Акит, где народ все еще празднует победу над жалкими козаками, пока их победитель гоняется за негодницей-беглянкой!
