Лишь перед рассветом жизнь начала понемногу возвращаться к нему. Он услышал невнятный шум голосов и тяжелый скрип громадных петель. Сквозь разрез бархатного плаща, которым он был накрыт, проник неверный факельный свет. Конан разглядел громадную черную арку ворот и бородатые лица воинов. Пламя факелов играло на их шлемах и наконечниках копий.
— Господин! Как кончился бой? — с живым интересом спросил кто-то по-немедийски.
— Хорошо, — был краткий ответ, — Король Аквилонии убит, а войско его разбежалось.
Стражники взволнованно зашумели, но все голоса заглушил гром колес, быстро покатившихся по каменным плитам. Бронзовые ободья высекали снопы искр: хлеща кнутом, Ксальтотун погнал своих скакунов под арку ворот. И все-таки Конан расслышал, как один из воинов пробормотал:
— От самой границы до Бельверуса между закатом и рассветом! И кони почти не вспотели! Во имя Митры, они…
Однако голоса отдалились, и снова был только цокот копыт и стук колес по безлюдной ночной мостовой.
Конан запомнил услышанное, но ни одной мысли оно в нем не породило. Он был подобен бессмысленной кукле, которая все видит и слышит, но не способна понять. Свет и звук ничего не значили для него. Потом он вновь впал в глубокую летаргию и лишь смутно почувствовал, что колесница наконец остановилась посередине окруженного высокими стенами двора, что множество рук подняли его и понесли куда-то сначала по винтовой каменной лестнице, затем по длинному полутемному коридору. Шепот, осторожные шаги, какие-то непонятные шорохи раздавались кругом… но далеко, далеко, и он был совершенно к ним безразличен.
А потом он пришел в себя окончательно — сразу, толчком, с полной ясностью в голове. Он прекрасно помнил битву в горах и ее исход и вполне представлял себе, где оказался.
Он лежал на бархатном диване. На нем была та же одежда, что накануне. Но руки и ноги отягощали цепи, которых даже он не мог разорвать. Комната, в которой он находился, была убрана с мрачной роскошью: на стенах красовались черные бархатные шпалеры, на полу — толстые фиолетовые ковры. Ни окон, ни дверей не было заметно. Лампа резного золота, подвешенная к высокому потолку, неживым светом заливала чертог.
В этом свете фигура человека, сидевшего против Конана в серебряном кресле, похожем на трон, казалась не вполне реальной; прозрачная шелковая накидка придавала ей некую расплывчатость очертаний, но бородатое лицо вырисовывалось ясно и четко, что тоже казалось неестественным в мертвом сиянии лампы. Казалось, странный нимб играл вокруг головы человека, заставляя рельефно выделяться черты, делая их единственной реальностью в таинственном, призрачном покое.
И лицо это было великолепно — точеное, классически прекрасное. Впрочем, в его безмятежном спокойствии угадывалось нечто тревожащее: некий намек на сверхчеловеческие познания и такую же сверхчеловеческую уверенность в себе. И пугающее чувство узнавания шевельнулось в глубине сознания Конана. Нет, он хорошо знал, что никогда прежде не видел этого человека. Тем не менее его черты кого-то — или что-то — напоминали. Похоже было, как если бы Конан наяву повстречал видение из своих худших кошмаров…
— Кто ты? — с угрюмым вызовом спросил король и попытался сесть, несмотря на вес кандалов.
— Люди зовут меня Ксальтотуном, — был ответ. Сильный, звучный голос звенел, как золотой колокол.
— И где это мы? — поинтересовался киммериец.
— В одном из чертогов дворца короля Тараска, в Бельверусе.
Конан не удивился; Бельверус, столица Немедии, был и самым крупным среди городов, лежавших близ границы.
— А где Тараск?
— С войском.
— Что ж, — проворчал Конан, — если собрался меня убивать, давай.
— Я не для того спас тебя от королевских стрелков, чтобы прикончить здесь, в Бельверусе, — сказал Ксальтотун.
— Что ты там сделал со мной? — спросил Конан.
— Лишил тебя сознания, — прозвучало в ответ. — Каким образом — этого ты все равно не поймешь. Можешь, если хочешь, назвать это черной магией.
Конан и сам пришел к такому же выводу и раздумывал уже совсем над другим.
— Кажется, я понимаю, зачем ты меня пощадил, — сказал он. — Амальрик, видно, собрался стращать мной Валерия — в том случае, если произойдет невозможное и этот молодчик станет-таки королем Аквилонии. Все хорошо знают, что за попыткой посадить Валерия на мой трон стоит барон Торский! Насколько я знаю Амальрика, он предназначает Валерию роль пешки, не больше. Так же, как сегодня — Тараску!
— Амальрик о твоем пленении и не подозревает, — ответил Ксальтотун. — Как и Валерий. Оба уверены, что ты погиб в битве при Валкие.
Глаза Конана сузились, он пристально посмотрел на своего собеседника.
— Я чувствовал за всем этим чью-то мощную волю, — пробормотал он, — но думал, что это воля Амальрика. Однако, похоже, Амальрик, Тараск и Валерий — всего лишь марионетки, а нитки дергаешь ты. Кто ты?
— Какая разница? Даже если я расскажу, ты мне вряд ли поверишь. Ответь лучше: что, если бы я предложил снова посадить тебя на аквилонский престол?
Конан смотрел на него, точно волк, угодивший в клетку.
— Назови цену!
— Повиновение мне.
