И он нашел. Одна из поварих — единственный человек, не убежавший из страха перед ворвавшимися в князев терем мятежниками! — она закладывала в печь пироги и тихонько пела… А когда Изок вбежал на кухню, спокойно посмотрела на него, вытирая полотенцем масляные руки. Она была юная и пухленькая, беленькая и румяная, с тяжелой светло-русой косой: сама — как пышный пшеничный хлебушек, только из печи! Изок, залюбовавшись, забыл на миг, зачем прибежал сюда. Но потом опомнился и сказал, стараясь казаться суровым:
— Мальчишка у меня… Раненый. Ты пригляди за ним, согрей и найди лекаря. И смотри у меня, головой за парня ответишь!
Повариха, все с тем же невозмутимым достоинством во взгляде, подошла и посмотрела на Вуйко, которого вслед за Изоком внес на кухню ратник. Густые собольи брови грозно сошлись над переносицей — и она выхватила Вуйко из неловких рук воина.
— Смотри, как бы тебе головой ответить не пришлось! До чего довели ребенка…
— Да это не мы, — растерялся Изок.
— «Не мы»! — передразнила его девушка. — А я разбираться не буду! Ухвачусь за уши и голову отверну!
Она прижалась щекой к пылающему лбу Вуйко и выбежала из кухни… Ратник с трудом перевел дух:
— Ох, и грозна же!
— Хороша, — вздохнул Изок.
Княжич Бранко скакал на своем белоснежном жеребце сквозь ряды ратников, еще вчера готовых спалить Лес по приказу своего старого князя, а сегодня — радостным ревом приветствовавших князя молодого… Мчавшегося во весь опор к девушке в белом платье и зеленом плаще, ожидавшей его у кромки Великого Леса. Подскакав, княжич осадил коня и, не спешиваясь, взметнул свою возлюбленную в седло, и помчался назад, к войску, и войско взревело еще громче, взлетели в воздух шлемы, приветствуя князя Будинеи и лесную княжну… Да, конечно, они видели, что у девушки — раскосые золотистые глаза и острые уши, а волосы распущены по плечам и отливают на солнце серо-стальным, волчьим цветом. Она была волколюдица — нелюдь! — но отчего-то это радовало всех их еще сильнее, и они еще больше уважали юного князя за это… Он нес на своем седле не просто возлюбленную свою, не только будущую их княгиню — он вез им мир! Мир на долгие времена!
Вихрем ворвался Брикций в светелку поварихи — и тут же едва не получил по лбу большой деревянной ложкой:
— Ишь ты, скорый какой! Стучаться надо! И вообще — не звали тебя! У меня ребенок больной, видишь — лекарь с ним, занят… А ну, вон отсюда!
Брикций опешил от такой наглости… А девушка встала перед ним, упершись в крепкие бока округлыми руками, и явно не намереваясь его впускать. За ее спиной он, действительно, увидел седого старика, склоненного над распростертым на кровати Вуйко.
…Обычно при виде любой женщины Брикций вспоминал Лигию — и начинал ненавидеть! Но сейчас — сейчас он не мог ее вспомнить, утонченный образ Лигии затмевала эта маленькая повариха с деревянной ложкой в руках и пунцовыми от гнева щеками. Вот уж у кого ни в чем не было сходства с Лигией…
— Я его отец, — пролепетал Брикций…
И ложка с треском опустилась ему на лоб. На этот раз он не успел остановить карающую руку!
— Отец! Да тебя убить мало! — заголосила повариха. — Ты погляди только, что с ребенком сделали! Где ты был, когда в него стрелы пускали? Где ты был, я тебя спрашиваю, когда его в подвал бросили?! Отец! Не отдам тебе мальчишку! Мой будет! Не достоин ты его! Вон как он у тебя отощал… Да и сам ты тощий какой — смотреть противно! Как только позволяют таким детей воспитывать?! Убить тебя мало, право слово! Сам раненый, едва на ногах держится, а еще мальчишку требует! Наглый какой! Пойдем, перевяжу тебя, переодену в чистое да накормлю, а то помрешь еще, а мне за тебя головой отвечать перед тем, чернявым…
Брикций, оглушенный, уже ничего не требовавший — да и не собиравшийся требовать, он просто проведать Вуйко хотел — покорно поплелся за поварихой. Разрешил перевязать себя, переодеть в просторную женскую рубашку, поел похлебки с горячими пирожками, которые девушка подкладывала ему щедрой рукой, не переставая его же ругать…
Ее звали Доброгневой — очень подходящее имя!
Через месяц Брикций на ней женился и увел ее в Великий Лес. И Вуйко называл их «отцом» и «мамой», и у них родилось пятеро собственных сыновей, и частым гостем в их доме была Сладушка, у которой, что ни год, рождались сестренки… И ни одного братишки! Что, впрочем, не особенно печалило Айстульфа — ведь все его дочери были похожи на Оленю!
Конан с отрядом покинул Будинею. Троих воинов он оставил здесь. Иссахар погиб, но, как он пожелал когда-то, он до конца оставался человеком… А Брикций — ушел в Лес и прошел через Священное Дерево, и уши у него заострились, а в глазах появились золотые искорки. Айстульф женился на Олене и тоже остался в Будинее, вступив в дружину молодого князя Бранко. Конан скорбел об Иссахаре, а за остальных он был рад, пожалуй, но отчего-то ему все равно было грустно… Как всегда, когда друзья покидали его, чтобы осесть где-то и строить собственный дом… А его по-прежнему ждали дороги!
