В Москве кое-как сбили из клейменых маршевую роту. В числе других попал дьякон. Он прибыл на польский фронт и сказался там глухим. Лекпом Барсуцкий из перевязочного отряда, провозившись с ним неделю, не сломил его упорства.
– Шут с ним, с глухарем, – сказал Барсуцкий санитару Сойченке, – подыщи в обозе телегу, отправим дьякона в Ровно на испытание…
Сойченко ушел в обоз и добыл три телеги: на первой из них сидел кучером Акинфиев.
– Иван, – сказал ему Сойченко, – отвезешь глухаря в Ровно.
– Отвезти можно, – ответил Акинфиев.
– И расписку мне доставишь в получении…
– Ясно, – сказал Акинфиев, – а какая в ней причина, в глухоте его?..
– Своя рогожа чужой рожи дороже, – сказал Сойченко, санитар. – Тут вся причина. Фармазонщик он, а не глухарь…
– Отвезти можно, – повторил Акинфиев и поехал следом за другими подводами.
Всего собралось у перевязочного пункта три телеги. На первую посадили сестру, откомандированную в тыл, вторую отвели для казака, больного воспалением почек, на третью сел Иван Аггеев, дьякон.
Исполнив все дела, Сойченко позвал лекпома.
– Поехал наш фармазонщик, – сказал он, – погрузил на ревтрибунальских под расписку. Сейчас трогают…
Барсуцкий выглянул в окошко, увидел телеги и кинулся из дому, весь красный и без шапки.
– Ох, да ты его зарежешь! – закричал он Акинфиеву. – Пересадить надо дьякона.
– Куда его пересадишь, – ответили казаки, стоявшие поблизости, и засмеялись. – Ваня наш везде достанет…
Акинфиев с кнутом в руках стоял тут же, возле своих лошадей. Он снял шапку и сказал вежливо:
– Здравствуйте, товарищ лекпом.
– Здравствуй, друг, – ответил Барсуцкий, – ты ведь зверь, пересадить надо дьякона…
– Поинтересуюсь узнать, – визгливо сказал тогда казак, и верхняя губа его вздрогнула, поползла и затрепетала над ослепительными зубами, – поинтересуюсь узнать, подходяще ли оно нам или неподходяще, что когда враг тиранит нас невыразимо, когда враг бьет нас под самый вздох, когда он виснет грузом на ногах и вяжет змеями наши руки, подходяще ли оно нам законопачивать уши в смертельный этот час?
– Стоит Ваня за комиссариков, – прокричал Коротков, кучер с первой телеги, – ох, стоит…
– Чего там «стоит»! – пробормотал Барсуцкий и отвернулся. – Все мы стоим. Только дела надо делать форменно…
– А ведь он слышит, глухарь-то наш, – перебил вдруг Акинфиев, повертел кнут в толстых пальцах, засмеялся и подмигнул дьякону. Тот сидел на возу, опустив громадные плечи, и двигал головой.
– Ну, трогай с богом! – закричал лекарь с отчаянием. – Ты мне за все ответчик, Иван…
– Ответить я согласен, – задумчиво произнес Акинфиев и наклонил голову. – Сидай удобней, – сказал он дьякону, не оборачиваясь, – еще удобней сидай, – повторил казак и собрал в руке вожжи.
Телеги выстроились в ряд и одна за другой помчались по шоссе. Впереди ехал Коротков, Акинфиев был третьим, он свистел песню и помахивал вожжей. Так отъехали они верст пятнадцать и к вечеру были опрокинуты внезапным разливом неприятеля.
В этот день двадцать второго июля, поляки быстрым маневром исковеркали тыл нашей армии, ворвались с налета в местечко Козин и пленили многих бойцов из состава одиннадцатой дивизии. Эскадроны шестой дивизии были брошены в район Козина для противодействия противнику. Молниеносное маневрирование частей искромсало движение обозов, ревтрибунальские телеги двое суток блуждали по кипящим выступам боя, и только на третью ночь они выбились на дорогу, по которой уходили тыловые штабы. На этой дороге в полночь я и встретил их.
Окоченевший от отчаяния, я встретил их после боя под Хотином. В бою под Хотином убили моего коня. Потеряв его, я пересел на санитарную линейку и до вечера подбирал раненых. Потом здоровых сбросили с линейки, и я остался один у развалившейся халупы. Ночь летела ко мне на резвых лошадях. Вопль обозов оглашал вселенную. На земле, опоясанной визгом, потухали дороги. Звезды выползли из прохладного брюха ночи, и брошенные села воспламенялись над горизонтом. Взвалив на себя седло, я пошел по развороченной меже и у поворота остановился по своей нужде. Облегчившись, я застегнулся и почувствовал брызги на моей руке. Я зажег фонарик, обернулся и увидел на земле труп поляка, залитый моей мочой. Записная книжка и обрывки воззваний Пилсудского валялись рядом с трупом. В тетрадке поляка были записаны карманные расходы, порядок спектаклей в краковском драматическом театре и день рождения женщины по имени Мария-Луиза. Воззванием Пилсудского, маршала и главнокомандующего, я стер вонючую жидкость с черепа неведомого моего брата и ушел, сгибаясь под тяжестью седла.
В это время где-то близко простонали колеса.
– Стой! – закричал я. – Кто идет?
Ночь летела ко мне на резвых лошадях, пожары извивались на горизонте.
– Ревтрибунальские, – ответил голос, задавленный тьмой.
Я побежал вперед и наткнулся на телегу.
– Коня у меня убили, – сказал я громко, – Лавриком коня звали…
Никто не ответил мне. Я взобрался на телегу, подложил седло под голову, заснул и проспал до рассвета, согреваемый прелым сеном и телом Ивана Акинфиева, случайного моего соседа. Утром казак проснулся позже меня.
