Он проехал вперед и притиснулся к Буденному в упор. Тот вздрогнул и тихо сказал:
– Ребята, – сказал Буденный, – у нас плохая положения, веселей надо, ребята…
– Даешь Варшаву! – закричал казак в лаптях и в котелке, выкатил глаза и рассек саблей воздух.
– Даешь Варшаву! – закричал Ворошилов, поднял коня на дыбы и влетел в середину эскадронов.
– Бойцы и командиры! – сказал он со страстью. – В Москве, в древней столице, борется небывалая власть. Рабоче-крестьянское правительство, первое в мире, приказывает вам, бойцы и командиры, атаковать неприятеля и привезти победу.
– Сабли к бою… – отдаленно запел Павличенко за спиной командарма, и вывороченные малиновые его губы с пеной заблестели в рядах. Красный казакин начдива был оборван, мясистое омерзительное его лицо искажено. Клинком неоценимой сабли он отдал честь Ворошилову.
– Согласно долгу революционной присяги, – сказал начдив шесть, хрипя и озираясь, – докладам Реввоенсовету Первой Конной: вторая непобедимая кавбригада на рысях подходит к месту происшествия.
– Делай, – ответил Ворошилов и махнул рукой. Он тронул повод, Буденный поехал с ним рядом. Они ехали на длинных рыжих кобылах, рядом, в одинаковых кителях и в сияющих штанах, расшитых серебром. Бойцы, подвывая, двигались за ними, и бледная сталь мерцала в сукровице осеннего солнца. Но я не услышал единодушия в казацком вое, и, дожидаясь атаки, я ушел в лес, в глубь его, к стоянке питпункта.
Там лежал в бреду раненый красноармеец, и Степка Дуплищев, вздорный казачонок, чистил скребницей Урагана, кровного жеребца, принадлежавшего начдиву и происходившего от Люлюши, ростовской рекордистки. Раненый скороговоркой вспоминал о Шуе, о нетели и каких-то оческах льна, а Дуплищев, заглушая его жалкое бормотанье, пел песню о денщике и толстой генеральше, пел все громче, взмахивал скребницей и гладил коня. Но его прервала Сашка, опухшая Сашка, дама всех эскадронов. Она подъехала к мальчику и прыгнула на землю.
– Сделаемся, што ль? – сказала Сашка.
– Отваливай, – ответил Дуплищев, повернулся к ней спиной и стал заплетать ленточки в гриву Урагану.
– Своему слову ты хозяин, Степка, – сказала тогда Сашка, – или ты вакса?
– Отваливай, – ответил Степка, – своему слову я хозяин.
Он вплел все ленточки в гриву и вдруг закричал мне с отчаянием:
– Вот, Кирилл Васильич, обратите маленькое внимание, какое надругание она надо мной делает. Это цельный месяц я от нее вытерпляю несказанно што. Куды ни повернусь – она тут, куды ни кинусь – она загородка путя моего: спусти ей жеребца да спусти ей жеребца. Ну, когда начдив каждодневно мне наказывает: «К тебе, говорит, Степка, при таком жеребце много проситься будут, но не моги ты пускать его по четвертому году…»
– Вас небось по пятнадцатому году пускаешь, – пробормотала Сашка и отвернулась. – По пятнадцатому небось, и ничего, молчишь, только пузыри пускаешь…
Она отошла к своей кобыле, укрепила подпруги и изготовилась ехать.
Шпоры на ее туфлях гремели, ажурные чулки были забрызганы грязью и убраны сеном, чудовищная грудь ее закидывалась за спину.
– Целковый-то я привезла, – сказала Сашка в сторону и поставила туфлю со шпорой в стремя. – Привезла, да вот отвозить надо.
Женщина вынула два новеньких полтинника, поиграла ими на ладони и спрятала опять за пазуху.
– Сделаемся, што ль? – сказал тогда Дуплищев, не спуская глаз с серебра, и повел жеребца.
Сашка выбрала покатое место на полянке и поставила кобылу.
– Ты один, видно, на земле с жеребцом ходишь, – сказала она Степке и стала направлять Урагана, – да только кобыленка у меня позиционная, два года не покрыта, – дай, думаю, хороших кровей добуду…
Сашка справилась с жеребцом и потом отвела в сторонку свою лошадь.
– Вот мы и с начинкой, девочка, – прошептала она, поцеловав свою кобылу в лошадиные пегие мокрые губы с нависшими палочками слюны, потерлась о лошадиную морду и стала вслушиваться в шум, топавший по лесу.
– Вторая бригада бежит, – сказала Сашка строго и обернулась ко мне. – Ехать надо, Лютыч…
– Бежит не бежит, – закричал Дуплищев, и у него перехватило в горле, – ставь, дьякон, деньги на кон…
– С деньгами я вся тут, – пробормотала Сашка и вскочила на кобылу.
Я бросился за ней, и мы двинулись галопом. Вопль Дуплищева раздался за нами и легкий стук выстрела.
– Обратите маленькое внимание! – кричал казачонок и изо всех сил бежал по лесу.
Ветер прыгал между ветвями, как обезумевший заяц, вторая бригада летела сквозь галицийские дубы, безмятежная пыль канонады восходила над землей, как над мирной хатой. И по знаку начдива мы пошли в атаку, незабываемую атаку при Чесниках.
История распри моей с Акинфиевым такова.
