Покончив с передовицей, Вихров прочел сообщение о том, что вернувшийся из госпиталя Дундич в первом же бою вновь покрыл себя славой, и, прочтя это, с удовольствием подумал, что теперь сможет увидеть человека, о котором был столько наслышан. Потом он перевернул лист, собираясь почитать письма бойцов, обычно помещаемые в газете «Красный кавалерист», но тут послышался быстрый конский топот. Вихров поднял голову. Над забором показалось встревоженное лицо молодого бойца, обрамленное суконным расстегнутым шлемом.
— Товарища Дундича везут! — крикнул боец.
— Как везут? Почему? — спросил Вихров с недоверчивым изумлением.
— Убили его!
Бойцы гурьбой повалили на улицу. Там вокруг подводы уже толпился народ.
Дундич в черной кожаной куртке и заправленных в сапоги красных бриджах лежал на спине. Казалось, он спит, если бы не сложенные на груди совершенно бескровные белые руки и не темная щетина, успевшая отрасти на его всегда тщательно выбритом прекрасном лице. Падавшие из-под серой кубанки пышные завитки темных волос, как обычно, лежали на его лбу, высоком и чистом.
— Отвоевался наш командир. Успокоился, — тихо сказал чей-то голос.
Поткин и Ушаков подошли к подводе как раз в ту минуту, когда сопровождавший тело Дундича командир, высокий, совсем еще молодой человек, в кубанке и бурке, отвечая на вопросы бойцов, говорил:
— … Только успели с коней слезть, смотрим, изо ржи пехотные цепи. Потом узнали: это белополяки пробивались на Луцк. Их под Коростенем расколотили. Да. Прут напролом. Ну тут Дундич на коня вскочил. «За мной!» — и врубился в самую гущу. Свалил несколько человек, а остальные окружили его. Тут товарищ Ворошилов бросился ему на помощь с эскадроном Реввоенсовета. Ударили. Погнали панов. Вдруг слышим: «Дундич убит!» А уже смеркается.
— Как же его убили? — спросил Ушаков.
— В спину. Он как раз через пехотные цепи прорвался, стал назад поворачивать, а тут какой-то офицер срезал его из пулемета. Солдаты-то поголовно сдавались… Шпитальный, коновод Ворошилова, пробился к нему и взял на седло…
— Да, такого человека потеряли… Товарищ Ворошилов звал его львом с сердцем милого ребенка, — сказал Поткин, сокрушенно покачав головой. Он снял фуражку, нагнулся и поцеловал Дундича в лоб.
Лесной дорогой тянулся обоз. Мокрые от пота лошади, помахивая хвостами, шли ходким шагом.
По обочине скакали Гуро и Сидоркин. Поравнявшись с передней подводой, Гуро придержал лошадь и крикнул ездовому:
— Погоняй прямо! Будет деревня, спросишь, как проехать в Полонное. Ждите там. Я скоро приеду.
Он снова пустился в галоп. Сидоркин, сдерживая рвавшую повод горячую вороную кобылу, поскакал вслед за ним.
Они свернули по просеке и, выехав на опушку, поднялись на пригорок. Влево, в низине, среди густой зелени краснела черепичная крыша.
— Вот отсюда и начнем, — сказал Гуро. Спустившись с пригорка, они выбрались на полевую дорогу и вскоре подъехали к хутору.
Сидоркин слез с лошади и открыл ворота. По большому двору ходили гуси и утки. В тени у колодца лежала свинья. Несколько поросят, тыча мордочками, копошились подле нее.
Гуро хозяйским глазом оглядел двор и постройки.
— Вполне подходяще люди живут, — с довольным видом проговорил он, снимая из-за спины и перекидывая через плечо карабин. — А ну, пошли в хату!
Привязав лошадей, они поднялись на крыльцо и вошли в широкие сени. Тяжелые двери вели в две половины.
Сидоркин нажал щеколду.
— Сюда, товарищ квартирмист?
Гуро отрицательно качнул головой.
— Нет, здесь сначала посмотрим, — сказал он, открывая противоположную дверь.
В светлой горнице за ткацким станком сидела смуглая девушка.
— Здравствуй, красавица, — ласково поздоровался Гуро, внимательно посматривая на стоящие вдоль стен сундуки. — Ты, что ли, хозяйка?
— Ни. Тату… — высоким голосом ответила девушка.
— А где твой тату?
— А в хате.
— Ну, ну…
Гуро прошел через сени и, толкнув дверь, ступил в другую половину. Сидоркин вошел вслед за ним.
В хате стоял приятный запах свежеиспеченного хлеба. Косые лучи солнца, пробиваясь сквозь маленькие окна, светлыми пятнами играли на чистом полу. На кровати за кисейной занавеской, укрывшись рядном, кто-то лежал. Гуро, сильно стукнув, положил карабин на лавку подле стола.
— Галька, це ты? — спросил заспанный женский голос.
— Вставайте, хозяева, гостей принимайте! — бодро и весело сказал Гуро.
Послышалось бормотанье, шепот, и из-за занавески мелкими шажками вышла худая старушка. Гуро, взяв под козырек, поклонился.
— Здорови булы, бабуся! — поздоровался он.
— Здравствуй, здравствуй, коханый, — быстро заговорила старуха. — Я и то чую, ходыт хтось по хати, думала, це наша Галька.
— Дочка, что ль? — поинтересовался Сидоркин.
— Внучка. Внучка наша, сынок.
— Ты, бабуся, кислого молочка нам не достанешь? — спросил Гуро.
— Шо ты, коханый! И-и! Хиба ж дадут ему скиснуть? Тут за утро войсков проходило!..
— Может быть, сметаны найдешь?.. Ты не беспокойся, бабуся, мы деньгами заплатим.
Старуха развела сухими тонкими ручками.
