И наш итальянец придумал. Он решил сам сделать букет — тоже из разноцветного крема. Правда, у него не получилось. Тирамису залез в миску со взбитым маслом и весь перепачкался. В таком виде он пришёл к ромовой бабе в гости, здраво рассудив, что сам он гораздо лучше любого букета. Но возлюбленная ему не открыла, она в это время мыла голову.
Вторым пунктом плана шла серенада.
— Встанешь у неё под балконом и споёшь, — сказал чизкейк.
— Но у неё нет балкона! — воскликнул наш итальянец. — И потом, я не знаю слов.
— Тогда что-нибудь придумай. Итальянец ты или нет?
На самом деле не в балконе и не в словах было дело. Просто тирамису не умел петь. Но это его не остановило. Он всё равно спел, правда, не серенаду, а песню, которую всё время крутили по радио. Про кота. Это не произвело на ромовую бабу никакого впечатления. Наоборот.
— Какой у вас неприятный, фальшивый голос, — поморщилась она, и тирамису сразу влюбился ещё больше.
— Остаётся только одно — признаться ей в любви, — сказал чизкейк. — Только давай без этих твоих итальянских штучек.
— Без каких?
— Без страстей, — отчеканил чизкейк и пристально посмотрел на тирамису.
И наш итальянец, конечно, признался. Только он не послушался друга: в самый разгар признания он стал размахивать руками, бить себя в грудь и падать на колени. А его красивый акцент стал ещё красивее!
Но ромовая баба всё равно ушла. Она даже не дослушала до конца. Отвернулась и пошла куда-то. Наш итальянец не видел куда — глаза ему застилали слёзы.
— Я ни на что не годен! — рвал тирамису на себе волосы. Не в прямом смысле, конечно, а в переносном. — Maledire! Mille diavoli! (Проклятье! Тысяча чертей!)
— Слушай, может, хватит уже притворяться? — спросил друг.
— О чём это ты? Я не понимаю.
— Всем известно, что никакой ты не итальянец.
— Да? — ужаснулся тирамису. — А кто тогда?
— Русский. Тебя же Олег Викторович испёк.
— А что же вы тогда молчали? Что же вы меня звали «нашим итальянцем»?
— Мы тебе подыгрывали, — сознался чизкейк.
— Подыгрывали?! — Тирамису не верил своим ушам. — И что, ОНА ТОЖЕ знает?
Чизкейк кивнул. Ему не хотелось расстраивать друга. Но лучше горькая правда, чем сладкая ложь. Это правило работает даже в кондитерской.
Теперь всё было ясно. Всё стало ясно тирамису. Конечно, раз она знает его самый страшный и стыдный секрет, она никогда его не полюбит! Ведь он же никакой не необычный, не загадочный, житель далёкой страны. Он рождён в том же тазике с тестом, что и остальные!
И знаете, что тирамису после этого сделал? Думаете, уехал далеко-далеко, не смея больше смотреть в глаза друзьям и возлюбленной? Нет, он по-другому поступил. Он долго-долго думал и даже поплакал и погрустил немного, а потом взял и признался ромовой бабе. Не в любви, а вообще — во всём. И тогда она улыбнулась ему (в первый раз в жизни), и тирамису стал вдруг самым счастливым во всей кондитерской. После этого, он даже перестал размахивать руками и подделывать акцент. Говорил, как все обычные кондитерские изделия.
В кондитерской на углу Тополиной и Розмариновой жила-была одна картошка. В смысле, не настоящая, а пирожное. Она была сделана из печенья,
Но картошку любил не только Олег Викторович, её любили все. Начиная с обитателей кондитерской и заканчивая её посетителями. Просто она была приятной во всех отношениях картошкой: у неё был покладистый характер и всегда хорошее настроение. До тех пор, пока однажды…
Однажды картошка поняла, какую жестокую шутку сыграла с ней судьба. А дело было вот как. Один раз по телевизору показывали кино. Про влюблённых. Это было старое кино, и влюблённые там были колхозниками — они работали в поле.
В картофельном.
Когда картошка его увидела — всё такое огромное и раскидистое, зелёное и в сиреневом цвету, она потеряла дар речи. А когда дар речи вернулся, картошка шёпотом сказала:
— Я хочу туда.
— Куда? — не поняла ромовая баба. Она смотрела кино вместе с картошкой. — В телевизор?
— Нет, не туда. В поле.
— Зачем?
— Там моя родина. Мой дом. Мои родные и близкие.
— Твои родные и близкие — это мы! — немного обиделась ромовая баба.
— Вы — да. Но вы — просто родные, а они, — картошка снова кивнула на экран: там показывали, как влюблённые с огоньком окучивают картофель. — А они — родные по крови. Ты чувствуешь разницу?
— Ты ошибаешься, — терпеливо начала объяснять ей ромовая баба. — Тебя сделали из печенья, масла и какао, а те картошки родились в земле. Вы никакие не родственники, просто тёзки. Ты и они — совсем разные вещи.
— Мы не вещи, — с достоинством молвила маленькая гордая картошка. — Мы клубненосные растения семейства паслёновых!
