– Каков твой официальный статус? – Это был важный вопрос, но только первый из трех.
– Частное лицо. – Иван смотрел на него поверх бокала, пить не торопился. – Несколько титулов, землицы сколько-то, пай в татарской нефти, счета банковские…
– Чем станешь мотивировать, если все-таки «да»?
– Бекмуратов нашел один любопытный документ.
– Бесспорное свидетельство?
– Неоспоримое свидетельство! – жестко поправил Иван.
– Даже так… – Генрих допил коньяк и вернулся к буфетной стойке. Похоже, на свой второй вопрос он получил исчерпывающий ответ. Что ж, оставался третий вопрос.
– Каковы твои планы?
– Они самого решительного свойства, Генрих. – Иван допил коньяк и тоже подошел к стойке. – Решительней некуда. Но ты не спросил меня о своих обстоятельствах.
– Ладно, считай, что спросил.
– Полковник Хорн должен будет исчезнуть.
– Совсем? – прищурился Генрих.
– Как не было.
– А как же быть с теми, кто все еще помнит?
– Они забудут! – махнул огромной ладонью Иван. – Все!
Несмотря на непогоду, на площади перед Константиновским дворцом, на Ивановской улице[9] и Невском проспекте в седьмом часу вечера было оживленно. В начале восьмого традиционно начинались представления в Опере[10] и в варьете на Флорентийской[11] улице, в семь тридцать открывался Большой зал филармонии, и это не считая Александринского театра, Нового балета, Театра Буфф и Комической оперы, находившихся чуть в стороне. К тому же по соседству – в доме купца Елисеева – располагалось кабаре «Ампир», а на Екатерининском канале в доме Зингера – «Энигма»[12] – самое стильное казино на севере России.
Памятуя о том, что свято место пусто не бывает, особенно в час пик, Генрих зарезервировал столик в ресторане «Крыша» Гранд-отеля «Европа» заранее и в семь часов ровно был на месте. Сидел, рассеянно слушая Чайковского – попурри из композиторов второй половины девятнадцатого века исполнял струнный квартет, – пил кахетинскую чачу, заказанную в качестве аперитива, и попыхивал кубинской сигарой, оказавшейся, и в самом деле, хорошей. Во всяком случае, по мнению Генриха, она стоила затраченных на ее покупку денег. А раз так, он мог позволить себе расслабиться и не думать пока о том, куда катится мир, как и том, отчего все империи заканчивают на один и тот же манер. Хаос пожирает лучшее, на что способны люди. Энтропия торжествует, порядок – посрамлен.
«Но можно ли верить Ивану?» – вопрос без ответа, практически из разряда риторических, поскольку у Генриха просто нет достоверных сведений, чтобы осмыслить его и попытаться дать вразумительный ответ.
Каким Иван был четверть века назад, Генрих вроде бы помнил. Но не было уверенности, что память не подводит, да и привходящих обстоятельств хватало. Иди знай, что было у Ивана в голове тогда и, тем более, о чем он думает теперь.
«А Лаговский? Так ли прост этот хитрован?»
Могло случиться и так, что Лаговский играет свою хитрую игру, причем совсем не ту, в которую пригласил играть Генриха.
«Будет смешно, если меня попросту обведут вокруг пальца, но ведь и знать наперед нельзя! Однако…» – он увидел в дверях Наталью и непроизвольно отметил, что прошедшая ночь пошла, похоже, женщине на пользу. Чуть меньше ненастья на челе, чуть больше шика в поведении… И да, тело не молчит! Надо только уметь увидеть, как оно поет.
– Рад тебя видеть! – встал он ей навстречу. – Чудесно выглядишь!
– Тебе нравится? – морщинка между темных стрелок бровей, сомнение, возможно, тень удивления.
– Это не комплимент!
«Отчего бы и не сказать правду? Не все же актерствовать, ей-богу!»
– Генрих, ты не забыл? Позавчера я выстрелила в тебя из «люгера». В грудь! Ты жив чудом!
– Но я жив, – усмехнулся он. – Садись, Тата, я расскажу тебе страшную сказку.
– Серьезно? Что пьешь?
– Кахетинскую виноградную водку. Куда лучше узо или ракии. Попробуешь?
– Ну, если ты рекомендуешь…
– Повторите! – бросил он официанту. – И даме то же самое.
– С каких пор ты куришь сигары?
– Мы просто недавно знакомы, ты не успела этого узнать.
– А мне порой кажется, мы знакомы вечность.
