И, выпив ковш до дна, опрокинул его над своей головой.
Петр остро взглянул на Кондрата, поманил его.
– А ну, молодец, подь сюда. Где я тебя встречал? Обличие твое мне что-то зело знатно…
– Под Азовом, великий государь, в тысяча шестьсот девяносто шестом году, – почтительно, но с достоинством ответил Кондрат. – Я первый со своей сотней на азовские раскаты вбежал…
– Помню, – сказал Петр. – Я тебя не наградил тогда. Какой награды хочешь, казак?
Заметив, что ясырки уставляют стол новыми блюдами – блинцами, лапшевниками, сюзьмой, он хрипло рассмеялся:
– Лунька, что это ты ныне хлебосольный такой? Гляди, обкормишь, беда будет…
– Не обессудь, государь, – наклонил голову атаман, – для своего милостивца, царя-батюшки, ничего не жалко…
– Не жалко? – захохотал Петр. – А вот пожертвовать в казну жалеешь.
Видя, что эти слова не по душе Максимову, захохотал еще громче. Потом, обрывая смех, спросил у Кондрата:
– Так какой награды, атаман, хочешь?
– Никакой награды, государь, мне не надо, – сказал Булавин и поклонился. – Спасет тебя Христос, государь, на добром слове… Дозволь, государь, челом бить. Выслушай твоих верных холопов, донских казаков…
– Говори, – разрешил Петр, с любопытством глядя на крепко сложенную фигуру бахмутского атамана.
– С незапамятных времен, великий государь, мы, донские казаки, владеем речками Бахмутом, Красной и Жеребцом. Понастроили мы там соляных варниц. А ныне вот начал нас полковник Шидловский со своими изюмскими казаками обижать. Приходят они к нам, дерутся, ругаются, похваляются побить нас до смерти. Хотят, чтоб мы ушли с тех речек, а они б там заселились… Повели, великий государь, тому полковнику Шидловскому не обижать нас. Пусть он со своими казаками уйдет с наших земель…
Петр задумался.
– Великий государь, – сказал Илья Зерщиков, – правду истинную говорит атаман Кондратий Булавин: дюже забижает нас полковник Шидловский со своими казаками.
– Ладно, будь по-вашему, – произнес Петр, – разберусь… А сейчас не будем о том говорить… Лей, атаман, вина, подставил он Лукьяну пустой кубок.
Наполнив кубки и ковши вином, Максимов позвал домрачеев, которые чинно расселись на скамьях в углу. Атаман кивнул головой, домрачеи дернули струны и запели:
Из дверей в горницу впорхнули девки-плясуницы с тулумбасами[19]. Ударяя в них, плясуньи закружились по горнице, сверкая озорными глазами, серебряными и жемчужными ожерельями, монистами.
Все они были молоды, цветущи; наряды их красивы, ярки.
Гости поднялись и отодвинули столы к стене, давая простор танцовщицам. Домрачеи пели:
Звонкоголосо подпевали девки-плясуницы, колотя в тулумбасы и притаптывая цветными сапожками с колокольцами:
Сливались девичьи голоса с мужскими, нежно звенели домры и сломницы под искусным перебором старых музыкантов, гремели бубны, стучали каблуки с колокольцами.
Шум и гам проникали на улицу через распахнутые настежь узкие оконца атаманского дома. На улице толпа народа прислушивалась к веселью; переговаривались, посмеиваясь:
– Загуляли атаман с царем.
Вечерело. Ясырки зажигали позолоченные шандалы[20]. Петр, захмелев от вина и духоты, вышел на крыльцо подышать свежим воздухом. В темных сенях кто-то зашуршал.
– Кто это? – обернулся царь.
– Это я, царь-батюшка, – тихо ответил женский голос, – доглядеть вышла, не приключилось бы чего с тобой плохого…
По голосу Петр узнал атаманшу.
– Подь сюда, Варварушка, – позвал он ее.
Шурша атласными шальварами, атаманша подошла к царю. Он притянул ее к себе.
– Ой, Варварушка-свет, в голове шумит.
– А ты приляг, милостивец, все пройдет.
– Нет, уж лучше постою на ветру, голова посвежеет… Ух ты, какая же ты ладная, пригожая, – засмеялся он, обнимая атаманшу. – Раскормил тебя Лукьян на вольных хлебах. Дай тебя поцелую, женка, сладко…
Он разыскал своими горячими губами ее губы и крепко поцеловал. Атаманша захихикала.
– Ой, царь-батюшка, да и горяч же ты больно!
– Ты тож, женка, горяча, как жар, – усмехнулся Петр и заглянул ей в глаза.
В сумеречной мгле глаза у атаманши поблескивали ласково, маняще…
На городских колокольнях в ликующем перезвоне захлебывались колокола по случаю пребывания царя в казачьей столице.
