Пока Мартина Лестреан прибиралась на кухне после ужина, Ив устроился у себя в кабинете, чтобы подбить баланс за февраль. Он заставлял себя каждый месяц приводить в порядок записи, чтобы потом не пришлось наверстывать. Поначалу детали особо мудреных операций еще помнишь, а спустя месяцы уже и концов не сыщешь, – вот и ломай потом голову. Ему доставляло удовольствие скрупулезно сводить дебет с кредитом – эта процедура развлекала и успокаивала его: гениальная по своей сути и до смешного простая, она опиралась на железную логику. С головой погружаясь во всю эту бухгалтерию, он старательно фиксировал долговые обязательства, переносил остатки, составлял проводки, вносил изменения, – и вскоре окружающий мир уплывал вдаль, а сам он отключался от реальности, как обесточенная машина, и работал уже как автомат – спокойно, по инерции.
По воскресеньям в «Тихой гавани» яблоку негде было упасть, там стоял привычный гомон и страшная духота. В тот вечер, против обыкновения, бар пустовал. Завсегдатаи неизвестно почему сидели по домам, а Малыш Люсьен в мрачном расположении духа полировал стаканы. Не изменили привычке лишь Каллош, Танги и Гийоше – они сидели с опущенными плечами и потухшим взглядом, подпирая барную стойку. Казалось, их влажные губы шептали признание в любви золотистому напитку в наполовину опустевших кружках, а он, отвечая взаимностью, подсвечивал их лица мягким рыжеватым цветом. Внезапно холодильник перестал урчать – время от времени он позволял себе подобное, по непонятным причинам, – и в баре воцарилась мертвая тишина, которую нарушал разве что редкий скрежет ногтя по деревянной столешнице или скрип тряпки по пивным стаканам.
В эту самую минуту Антуан Ле Шаню сидел у себя дома, и с его губ стекала кровь. Он дважды подкладывал себе ростбифа и с наслаждением жевал мясо, румяное и хрустящее снаружи, сочное и нежное внутри. Он чувствовал, как его зубы раздирают волокнистую плоть, как она скользит по нёбу, корчится на языке, как кровавый сок орошает десны и струится по глотке. Они сели ужинать позже обычного, потому что Антуан захотел жареного мяса с кровью – желание довольно странное, ведь по вечерам в воскресенье они обычно обходились миской супа и разогретыми остатками овощей. Но Лилиана не посмела ему возразить. В конце концов, человек ведь не машина. У него, конечно, вырабатываются привычки, но если он время от времени их нарушает, это совершенно нормально. Она с нежностью смотрела, как он поглощает мясо, и про себя радовалась его отменному аппетиту.
Перед тем как лечь в постель, Марианна приготовила себе горячую ванну. Вылила из флакона остатки лавандовой пены и осторожно опустилась в облако воздушных пузырьков, щекотавших ей щеки. Вода покалывала ноги и живот. Она медленно дышала ртом и старалась усыпить органы чувств, залечить пустотой зияющую рану на сердце. С момента их знакомства она старалась не думать о своих чувствах к Марку, но сегодня ей стало страшно. Потому что она поняла, что любит его. Любит… Его тело, его руки – такие ласковые и сильные, которые, когда он ее обнимал, удерживали ее в хрупком равновесии обладания и подчинения. Марк хотел, чтобы она сгорала от желания, и она никогда не чувствовала себя до такой степени женщиной, как в его объятиях. Она любила его за смелость, волю, за душевную грусть, в которой ей чудилась мольба о помощи и неутолимая жажда нежности. Конечно, она любила его. К тому же он был так похож на Эрвана, и, хотя она гнала прочь эту мысль, в момент расставания, и без того горький, это их сходство причинило ей еще большую боль. Марианна сжала ладонями залитые слезами щеки, набрала в грудь воздуха и с головой погрузилась в ванну, надеясь растворить свою печаль в горячей душистой воде.
Рене Ле Флош в половине девятого развалился у телевизора. Он почти не прикоснулся к жареной рыбе, и его жена сильно этим обеспокоилась. К тому же в последние дни ей казалось, что его определенно что-то мучает. Тыкая в пульт большим пальцем, Рене переключал каналы, так и не остановив свой выбор ни на одном из них. На экране мелькали обрывки новостей, ботоксные маски на лицах актеров низкопробных фильмов, идиотские физиономии из рекламных роликов, гоняющиеся друг за другом персонажи мультфильмов, допотопные одеяния из малобюджетных костюмных ремейков, дрыгающиеся певцы-недоучки – эти бессмысленные, безвкусные картины сменяли одна другую безостановочно. Разум Рене занимало что-то другое: его осаждало гнетущее беспокойство и одолевало сомнение. Большое сомнение.
