Ему также затруднительно решить, заключить, каков таков период в жизни у него сегодня настает. То ли отсюда и впредь наступил режим наибольшего счастливого благоприятствия, как скоро все задуманное чудесным образом удается в наилучшем виде. То ли совсем даже наоборот, когда насилу, через пень-колоду, а то и чудом, удается избегать крупных неприятностей и провалов. А уж мелких незадач в такой неблагоприятный период вообще пруд пруди, валом валят.
Этакую исходящую неуверенность Евген нисколько не показывает напарнику. «Еще чего не хватало, в приход и расход!» Хотя тот, оно видно, будь здоров как боится. Но держится наш Змитер молодцом, хвост пистолетом. И фасона придерживается. Вон-де ему то и это нипочем, если о будущей статье рассуждает.
Со всем тем, шутить на тему намеченного силового исхода из тюрьмы ни тот, ни другой просто-напросто не осмеливаются. Не до того им сейчас.
Ведь подчас ожидание боя куда как страшней самой смертельной атаки. «Без суеверий. Ажно для вельми бесстрашных людей. В дебет и в кредит!»
Обговорить они все обговорили, наметили, распределили, кому как сработать назавтра, в час утренней оправки. Но, как оно выйдет на самом деле, никому неизвестно, пока не грянет время «Ч» и не поступит сигнал к решительным действиям. Ох скоро надо включать говорящую ручку.
Третьего сокамерника им покуль не подкинули. «И то хорошо, одной заботой меньше будет…»
―…Знаешь, Евген, я тут загадал кинуть курить на воле. Сам знаешь, в каком раскладе.
― Я, кстати, тоже, Змитер, собираюсь расстаться с той же самой тюремной вредностью, сам понимаешь, где и когда… Суеверие, однако…
Еще не кончилось тюремное обеденное время, вертухай-баландер еще не отбирал у зеков столовые ножи, как подследственного Ломцевича неожиданно вызвали на допрос. Недалеко, на первый этаж, ― услужливо предупредил надзиратель, давно уж побаивавшийся сурового Евгена.
Напарник вернулся спустя каких-то полтора часа.
― Представляешь, Евген! Объявился следак по моему давнему делу о ДТП. Я тебе рассказывал, как меня грузовик давил и тачку в металлолом.
Так вось нынче оказывается, будто это я уж кругом у них виноват! Предъявил мне тот ёлупень совсем нескладную новую схему. Дескать, я по обочине пошел на обгон справа! И свидетели, мол, у него как бы имеются.
― Это тебе на новенького предъява ментовская, хлопче. По команде сверху с политикой. Прессуют это они так тебя ненавязчиво.
Ты, надеюсь, не слишком огорчился?
― Да пошли они! Как-нибудь переживем, пережуем!
― Как-нибудь и дурень сумеет, Змитер. А нам надо с умом и со вкусом к правильному и здоровому образу пропитания.
― Правильно. И где хлеб мой насущный днесь? Пообедать так толком и не дали, борзота!
― В дебет и кредит, партнер. Чаек, сахарок в наличии. Щас забодяжим в кайф.
Чуть погодя, за чаем Евген отчего-то, сам того не желая, чуть ли не исповедально вдруг заговорил о вольной жизни:
― Эх, Змитер, почему-то больше всего мне здесь не хватает моей кухни на даче в Колодищах! По высшему поваренному разряду у меня там обустроено, братка. И для работы, и для наслаждения от нее.
― А мне жалко моего рабочего стола с креслом, Евген, ― подхватил было разговорную тему собеседник.
На этом оба приумолкли. Далее рассуждать, чего они тут и там должны без сожалений оставить, о чем надо позабыть, им ни к чему. Об этом, тут и сейчас, лучше и безопаснее промолчать. И без того оба-два в несказанном, безмерном напряжении. Оно ведь накануне и в преддверии…
Тана Бельская откровенно испугалась, забоялась вчера всего такого, предстоящего. И сегодня не стыдится признаться в том самой себе.
«Что-то мне анально подсказывает: ты по-простецки бздишь и мандражируешь, спадарыня-барыня Бельская! Что, очко в жим-жим играет? Бери себя в руки, фефела тюремная! А то вон ажно позеленела с переполоху, со страху…»
В пятницу, как обычно, после дневной оправки Тана заполучила настольное зеркало и тщательно без спешки нанесла соответствующий текущему моменту макияж. Готовилась она, «ясен х… не к вечернему приему, что в лобок, что по лбу!»
Черный спортивный костюм, темная куртка с капюшоном, черные кроссовки ― у нее наготове. Хотя изначально «придется действовать, разувшись…»
За привычным косметическим занятием Тана помаленьку-полегоньку успокоилась. К тому же она на отличку знает: когда наступит время «Ч», боевая готовность у нее будет тип-топ. «Никакого вам заполоху, мои п…юки и п…ючки, в конце-то концов!».
Конечно, ее гнусно смутил, гадски выбил из колеи состоявшийся вчерашним утром никчемушный и тягомотный допрос у следака Онучкина. «Это вместо прогулки! уйя, х…сос гадский!..»
Не в лобок, так по лбу, коль скоро ненавистный следачок Трапкин вызвал ее к нему в кабинет в большой дом. Пришлось кочумать по улице всей гебухе на обозрение под конвоем в браслетах. Невольно подумалось нехорошо, с руганью. А вдруг опять «так вось, вертаться в тюрягу, коли с утеком выйдет облом»?
