Он протянул листок, вырванный из записной книжки, Шавану, и тот машинально сунул его себе в бумажник. Мало-помалу в его голове прояснилось. Да, речь идет действительно о Люсьене. И несчастный случай, разумеется, связан с его письмом.
— Ее жизнь не под угрозой?
— Надеюсь, нет. Но видите ли, парень на проводе особенно не распространяется. Вы знаете этот народ. Он выполнил поручение — и все.
— Коль скоро они потрудились меня известить, — продолжал Шаван, — значит, дела плохи.
Он прикинул. Может, Люсьена обнаружила письмо вчера вечером? Может, она испытала потребность ехать куда глаза глядят, лишь бы унять свой гнев… или боль. Почем знать?
— Они не сказали вам, где именно произошла авария?
— Нет, — последовал ответ.
Шаван повернулся к Матеи:
— Меня смогли бы подменить?
— Вы же знаете — такое всегда в наших силах.
— Постараюсь поспеть к самолету.
— Старина, у авиаторов двухдневная забастовка, — напомнил ему Матеи. — Быстрее обернетесь на «Мистрале» — прибудете в Париж в двадцать два пятнадцать. Даже если мы и запоздаем из-за тумана. В любом случае, в полиции дежурят круглые сутки.
Шаван ощущал, что их переполняет любопытство, и ему было невыносимо оказаться в центре внимания.
— Раз так, я пошел.
Они участливо пожали ему руку.
— Травма головы, — авторитетно и со знанием дела заметил Матеи, — в первый момент кажется трагедией. Но в конце концов все обходится благополучно. Ступайте! Счастливого пути и не падайте духом.
Проявят ли они такое же участие, когда узнают правду — ведь шила в мешке не утаишь. И тогда они не преминут сказать: «Возможно, эта авария на поверку является попыткой самоубийства. Шаван был намерен развестись. Их брак разваливался». А Людовик — что вообразит себе его дядя?
Шаван в подавленном состоянии шагал через рельсы, чтобы сократить путь к составу. На пороге вагона-ресторана возник Амеде.
— Извините, шеф. Но поскольку вы задержались, я сходил за ключом. Мы тут начали шуровать сами. Что-нибудь стряслось?
Бесполезно скрывать новость, которая скоро и так распространится в узком мирке компании.
— Моя жена угодила в аварию. Вчера вечером.
— Серьезную?
— Не знаю.
Почему он заговорил таким неприятным тоном? Но это получилось само собой. Он чувствовал, как в нем вскипает слепая злоба против Люсьены, против самого себя, против своей работы и жизни, которая его ждет, если Люсьена оправится. И речи не может идти о разводе! Он останется виноватым на всю жизнь.
Шаван извлек из стенного шкафа чистый китель, прикрепил эполеты, схватил пачку меню. Вот сейчас будущее захлопнулось у него перед самым носом. «А может, она умрет!» — подумал он. Чудовищная мысль, но человек не отвечает за свои мечты, а он замечтался, раскладывая меню по столам. Золотой медальон по-пери-горски, шашлык из птицы с пряностями или жаркое говядины, по-провансальски.
— Просто не знаю, — ворчал Амеде, — как они умудряются, но мясо у них всегда жесткое.
Его сетования тонули в дребезжании посуды и позвякивании столовых приборов. Шаван укрылся в глубине ресторана. «Несчастный случай прошлой ночью!» Как это понять «прошлой ночью»? В одиннадцать вечера? В час утра? Наверное, на все имелось объяснение, и самое логичное. Люсьена смотрела телевизор, поздно легла и на сон грядущий открыла роман. Возможно, уже наступила полночь. И вот она прочла письмо, и первое, что пришло ей на ум, было оповестить Людовика. Но Людовик живет на другом конце Парижа. Поэтому Люсьена, напялив на себя что попалось под руку, бросилась в машину… И бац — авария… Но почему она не воспользовалась телефоном — это было бы куда проще?
Так вот, возможно, из-за того, что нуждалась в чьем-то живом присутствии, а еще потому, что ощущала полную растерянность. Но ведь это на нее совершенно не похоже. И все-таки! Должно быть, она почуяла угрозу своему спокойному существованию, тому минимальному комфорту, которым так дорожила! Людовик — крестный и в то же время дядя ее мужа. Вот что она, наверное, сказала себе. Он — тот человек, который настоял на их браке. Так пусть и решает проблему развода.
