— Что с тобой, отец? Заболел?
Баоса сидел, как каменный. Полокто опустился на корточки напротив него.
— Рыба лежит, ждет.
— Ваша рыба, сами делите между собой, — сердито ответил Баоса.
— Ты же, отец, должен делить.
— Сами ловите, сами делите, мне больше не надо!
— Как не надо?
— Зачем мне, одинокому, много юколы?
— Нет, так нельзя, отец…
— Уходи!
— Мы на тебя тоже будем…
Баоса схватил из кучи приготовленных дров сухую, до блеска отполированную амурской водой палку и ударил старшего сына. Полокто не стал ждать второго удара и ветром выскочил из юрты.
С этого дня он стал выполнять ту работу, которую старый Баоса считал самой унизительной и оскорбительной для себя; но Полокто не гнушался ею, а выполнял с внутренним удовлетворением и даже выторговал для своего сына Ойты половину мужского пая и теперь раскладывал всю добычу на шесть с половиной куч. Сердобольный Калпе заикнулся было, чтобы и Пиапону отделили половину доли, потому что у него такая же семья, как и у старшего брата, но, услышав возражение самого Пиапона, замолчал. Тогда Калпе при переноске добычи к месту разделки незаметно для окружающих начал подбрасывать второму брату четыре-пять кетин из своего пая.
А Баоса все отсиживался в юрте, окруженный горьким дымом и горькими мыслями. Сколько он ни думал, сколько ни искал причин всех свалившихся на него несчастий, все концы мыслей, как нити невода сходятся к балберам и грузилам, сходились к Поте и Идари. И после долгих размышлений старик решил опять пуститься на поиски беглецов. На этот раз он решил ехать один на оморочке. Что будет делать с беглецами, если даже разыщет их, Баоса не знал, но прежней мысли о расправе уже не было. Он сам себе не мог ответить, зачем ему эти поиски, если шаман не разрешил ему расправиться с ними, если он не может выместить свою злобу на воре — Поте. Можно ему разлучить Поту с Идари или нельзя — он тоже не знал, потому что уж слишком непонятными были слова шамана. Баоса знал: куда бы ни сбежал Пота, он на кетовую путину непременно выедет на Амур, в другом месте он не поймает жирную кету, не заготовит юколы, а уж без юколы не осмелится остаться — это верный голод, если но зимой, то весной перед ледоходом.
«Надо по всем тоням проехать, на какой-нибудь я его встречу», — думал старик.
Он бы выехал без задержки, если бы не болезнь старого верного друга — Тэкиэна. Вот уже несколько дней его любимая охотничья собака не принимала пищи. Она лежала на подстилке возле хозяина обессилевшая, и только живые подслеповатые глаза ее блестели в полутьме юрты.
Баоса гладил отяжелевшую голову любимца и спрашивал уже сотый раз:
— Что болит, Тэкиэн? Грудь, живот? Может, чего маленько поешь? Умираешь, видно, оставляешь меня, все меня оставляют. — Старческая скупая слеза выскальзывала из узких глаз, как из подрубленного весеннего клена выползает сок, и медленно скатывалась по щеке.
Тэкиэн умер без стона, без хрипа, как умирают только сильные существа. Посмотрел последний раз на хозяина преданными глазами, устало сомкнул веки и уснул вечным сном.
— Ну вот и ты ушел, — тихо сказал Баоса. — Мне тоже, видно, надо собираться, я на земле скоро лишним стану.
К вечеру, когда все сыновья ушли на очередной замет невода; Баоса поднял на руки окоченевший труп Тэкиэна, прижал к груди и кустами, скрываясь от любопытных женщин и детей, зашагал к высокой релке. Но ему не пришлось одному хоронить своего преданного помощника. Когда он выкопал яму и опустил труп, к нему подошел Гаодага Тумали. Он молча помог засыпать яму.
— Жалко Тэкиэна, за всю жизнь не встречал такую собаку, — сказал он, когда сели выкурить трубку.
— Что поделаешь, ко всем приходит старость, — ответил Баоса. — Уж смотрел за ним, как за малым ребенком.
— Долго болел?
— Дней пять не ел.
Помолчали, Гаодага травинкой чистил трубку.
— Внук мне сказал, что ты пошел собаку хоронить. Почему мне не сообщил?
— Никому я не сообщал, незачем было, собака все же собака, какая бы она ни была.
— Не говори так. Тэкиэн тебя раза два из-под медведя вытащил, меня спас раз, другой на его месте свою шкуру спасать бы стал. У меня отец хоронил любимого пса, плакал, как не плакал, когда хоронил мать.
— Старый он был, прожил свое, — неопределенно ответил Баоса.
Гаодага так и не понял, о ком идет речь — о его отце или о Тэкиэне.
— Ты, друг, обозлен сильно, — мягко проговорил он. — Тебя нынче кругом несчастья преследуют, я тоже на твоем месте не знал бы, как быть. Тяжело тебе. Ты не сердись на меня, я не подхожу к тебе, потому что чувствую, как ты точишь сердце мыслями об Идари. Я не прошу за Исоаку женщину из твоего дома, тори тоже не прошу — не убивайся зря.
— Ты, Гаодага, считаешь меня нечестным человеком, — сердито ответил Баоса. — Я должен тебе вернуть человека за Исоаку и верну этот долг.
— Где же ты возьмешь человека? Идари хочешь разыскать?
— Это мое дело. Если человека не верну, то тори выплачу.
— Ты опять злишься, Баоса. Не для этого я высказал свои мысли, ты же знаешь меня, я говорю то, что подсказывает мое сердце.
— Я тоже не обманщик!
