Самойлову очень хотелось, чтобы у их соседок не оказалось при себе спичек, тогда бы он смог, давая прикурить, приблизиться и разглядеть получше при свете спички лицо, еще полчаса назад скрытое от его робких и требовательных глаз. Он совсем забыл, что и без его спичек солнце светит ярче некуда, и он не мог разобраться, чего хочет больше — разглядеть ее впервые, или припомнить, где мог видеть ее раньше.
— Мрачновато здесь, — заметил Азизян, глядя неизвестно куда, словно угадав смятение своего спутника (в небе миллиарды киловатт, а ему темно). — Шо не говори, а — мрачновато. Довольно-таки.
Оба молча направились к воде, но, зайдя по колено, окунаться не стали, а вместо этого побрели вдоль берега к завалившейся набок барже. Обойдя ее по мокрому песку, двинули дальше, туда, где совсем не было купальщиков. Протопали метров сто пятьдесят. Самойлов, когда стало безлюднее, запел по-английски, Азизян время от времени вставлял между фразами «Оу, йеа!» или «Кам он, курва, кам он», озираясь, не подслушивает ли кто. Вспомнив про едва не забытую одежду, оба развернулись и, не сговариваясь, пустились в обратный путь. Мнительный Азизян опередил Самойлова на дюжину шагов.
— А ну, щенок, в сторону! — ни с того ни с сего вдруг сквозь зубы прошипел Азизян, поднял ногу над водой и ударил ей кого-то невидимого так, что брызги полетели.
Самойлов тотчас определил известную сцену из «Бриллиантовой руки», и поспешно выбежал на берег. Следом поторопился Азизян.
Он стоял, босой, точно лунатик, и по очереди уколачивал мокрый песок, то одной, то другой ступней. Куда в этот момент были устремлены померкшие бусинки его косых глаз, определить было нельзя.
— Эти товарищи знают, как парализовать, — скрипучим голосом принялся вещать Азизян. — Например, переводчики, для чего они? Для чего они, я вас спрашиваю?! Ага! Это чтобы читать не научился — вот они и внушают, что так с понтом даже лучше, так — с понтом — удобнее. Мол, без них не обойтись. Тока читать ты будешь строго то, шо они… Они — сами понимаете, товарищи, которые усердно кушают мацу, когда следует, тебе напереводят. Брат Витька их быстро раскусил. А без этих благодетелей ты бы либо заставил себя хавать языки без перевода, либо остался круглым дураком, шо вполне справедливо!
— Коршун не мог так говорить, — выкрикнул, возражая, Самойлов, словно воспрянув ото сна.
— Твоя мамаша Фолкнера читала? Нет? А наша с Витькой почитывает… — начал было Азизян, но припадок миновал быстрее, чем он успел закончить свою мысль.
Азизян глянул под ноги, увидел собственные следы и махнул рукой. Через пять минут они, надев техасы, с башмаками в руках, шли вдоль шоссе к Музбакланству. Дамы, загоравшие по-соседству, успели куда-то пропасть.
С прошлой осени Азизян бредил цветным фото Uriah Heep, выставленным в серванте друга Коршуна по фамилии Цивирко. Навещая Азизяна, Самойлов встречал эту фамилию в указателе жильцов первого подъезда. Ему было прекрасно известно, как выглядят рассевшиеся на ступенях какой-то лестницы Хиппы в расклешенных джинсах и джинсовых батниках, сверкая платформами и очками «капля», кто с пивом, кто с «Кока-колой» в руках — эталон мужского дендизма, возражений тут быть не могло, если исключить волосы недопустимой длины.
Азизяна покорил невероятный формат цветной фотобумаги. В продаже таких размеров, подчеркивал он, не имеется. Вот и сейчас, сидя на ступеньках возле многоярусного фонтана, в расшнурованных широконосых туфлях (такие носили английские музыканты до моды на глэмрок), он явно норовил занять такую же по-хипповски непринужденную позу. Самойлов разглядывал товарища, спокойно анализируя про себя недавний выброс потусторонней информации насчет «мафии переводчиков». Откуда ему известно про ту же «мацу»? Нервозность Самойлова, точно знающего, что образ полунезнакомки, оказавшейся так близко от него там на пляже внизу, не позволит ему спокойно заснуть сегодня ночью, как бы ни изнурял он себя бессмысленными хождениями в обществе косоглазого медиума…
Нервозность выражалась назойливыми повторами плоских «находок», типа «Азизян разбушевался», чем не заголовок? Чем не заголовок?..
Покрасовавшись на ступеньках «как Хиппы на фотке», Азизян предложил перебираться в тень, ближе к Дрочилищу (так в их кругу принято называть Музучилище), где можно покурить на скамейке под деревом. Азизян был недоволен — поблизости не оказалось ни одного студента из Африки или арабских стран, чтобы оценить, насколько «фирменно» он смотрится. Выходит — зря позировал.
По широкому заасфальтированному полю осторожно петлял учебный автомобиль. Впереди стелилась, восходя вверх, к проспекту, утопающая в зелени аллея. До заката по-прежнему было еще очень долго.
