Неожиданно нашёлся и Лутимас. Въезжая в одну из крепостей, Гембра мигом распознала в толпе его открытое лицо, украшенное знакомыми пшеничными усами. Ему тоже немало пришлось претерпеть, хотя до серьёзных увечий дело не дошло. Других товарищей-охранников найти не удалось.
Каждый день Гембра обращалась к богам с просьбой отдать ей в руки приснопамятного Атималинка из рода Литунгов. Но боги распорядились иначе. От командира другого отряда стало известно, что карлик со своей шайкой был недавно выслежен в другом конце провинции. Там, окружённый императорскими солдатами в маленьком селении, он покончил с собой, а его подельники во главе с Серебряным Блюдом были частью перебиты, а частью схвачены и посажены на кол. Гембре было досадно, что это дело обошлось без неё, но не сказать, чтобы очень. В конце концов, мерзавец своё получил.
Вскоре Гембру хорошо знали уже по всей Лаганве — её безошибочное чутьё, кому следует помогать, а кого наказывать, снискало ей всеобщее уважение. Жизнь в провинции меж тем постепенно входила в обычное русло: возвращались домой беженцы, отстраивались сожжённые деревни, оправлялись от разорения города, восстанавливались дороги, налаживалась торговля. Стало известно, что и заказчик, которому надлежало доставить столь дорого обошедшийся товар, вернулся в свой дом в Ордикеафе.
Близился час, когда между Гемброй и Ламиссой должен был произойти тот разговор, который ни та, ни другая не хотела начинать первой, но неизбежность которого осознавали обе.
Драгоценные ларцы были благополучно выкопаны в том примеченном месте в лесу, где их чудом успели спрятать. Теперь Ламиссе в сопровождении сорока воинов из отряда Гембры предстояло отвезти, наконец, злополучный заказ в Ордикеаф. Стоя рядом, женщины долго молча смотрели, как воины снаряжают в путь крепкую и надёжную армейскую повозку.
— Через пять дней армия уходит из Лаганвы, — тихим отстранённым голосом сказала Гембра. — Ты как… может, со мной? — с надеждой в голосе спросила она после долгой паузы.
— Мне тяжело с тобой расставаться… Очень тяжело. Но я должна вернуться в Амтасу. Вернусь и буду ждать. Хочешь — поедем вместе. Будешь жить в моём доме.
— Ну, нет, ждать — это не по мне! И вообще… — заявила Гембра, вскакивая в седло. — Верну жетон, займусь своим делом… А там видно будет. Но смотри, если я его найду первой — он мой!
— Будь, что будет. Я не буду искать. Я буду ждать.
— Жди — твоя воля! Может, и дождёшься.
— Слушай, — Ламисса подняла на подругу свои большие светлые глаза, — приезжай в Амтасу, хоть ненадолго… Мы ведь теперь не просто… мы ведь и ТАМ вместе были. А так… может, и не увидимся больше никогда.
— Да… я тоже думала… нелегко мне без тебя будет… Привыкла я к тебе, — сбивчиво говорила Гембра, отводя взгляд в сторону. — Но раз уж так выходит… прощай! Извини, если чем обидела. Может, и свидимся ещё! — почти крикнула она, резко пришпорив коня и смахивая на скаку предательскую слезу.
— Постой! — услышала Гембра за спиной негромкий возглас Ламиссы, отъехав шагов на двадцать.
Конь мигом остановился и развернулся, словно наткнувшись на невидимую преграду. Подбежав к подруге, Ламисса схватила её за стремя.
— Пока мы его любим, где бы мы ни были, мы вместе. Все трое! Не забудь!
Отпустив стремя, Ламисса отступила в сторону. Тряхнув головой и закусив губу, Гембра ударила по конским бокам. Шестьдесят всадников галопом понеслись за ней, поднимая облачка пыли на лесной дороге.
Ламисса ещё долго стояла, глядя им вслед, вслушиваясь в замирающий вдали топот копыт.
— Едем в Ордикеаф, — устало сказала она командиру отряда, забираясь в повозку. Ехать в седле ей больше не хотелось.
Император Арконст III сидел на маленьком, специально для него сделанном, золотом троне, венчавшем огромный многоярусный постамент на Площади Церемоний. Сегодня императору исполнялось восемь лет, и в программе праздника за утренним посещением главного храма следовала продолжительная церемония принятия даров.
Ноги мальчика, обутые в мягкие сафьяновые сапожки, с вялым раздражением тыкались в алую парчовую подушку, подложенную для его удобства к подножью трона. Сидеть неподвижно, как того требовал ритуал, было невыносимо трудно. Даже Малая Императорская корона была слишком тяжела, и тонкая детская шея мучительно ныла под грузом изумрудов и алмазов, почти полностью скрывающих поверхность её массивного золотого корпуса. Кроме того, юному властителю Алвиурии было нестерпимо скучно. Впрочем, одни только стоящие возле самого трона придворные могли прочесть настроение императора в его глазах. Остальные могли лишь бросать трепетные взгляды вверх на маленькую фигурку Арконста, неподвижно, как казалось издали, восседающего в далёкой недосягаемой вышине. Постамент-пирамида был расположен так, что утреннее солнце поднималось строго за спиной императора. Его лучи всё сильнее слепили глаза, превращая вершину постамента в глуховатый силуэт: подданные должны были лицезреть божественный свет, осеняющий священную, установленную богами власть, а не самого её носителя.
