И не случайно мы постоянно ощущали во время Великой Отечественной войны внимание и заботу братской Монголии. В самую трудную суровую зиму 1941 года под Москвой в нашу 3-ю гвардейскую кавалерийскую дивизию прибыли подарки из далекой Монголии: меховые полушубки, валенки, рукавицы. Танковая колонна «Революционная Монголия», созданная на средства, добровольно собранные трудящимися МНР, стала основой 44-й гвардейской танковой бригады, прошедшей боевой путь до Берлина. А летом 1944 года в составе наших военно-воздушных сил появилась истребительная авиаэскадрилья «Монгольский арат».
А монгольский конь! В 1944 году наша промышленность выпускала уже столько боевой техники, что Конно-механизированная группа выглядела скорее танко-механизированной. И все же коней требовалось много. Монгольские друзья безотказно обеспечивали нас, и неприхотливая монгольская лошадка рядом с советским танком дошла до Берлина!
«Уж если на Западный фронт нам поставляли из Монголии десятки тысяч лошадей, то здесь это тем более не будет проблемой», — подумал я.
Мысли снова возвращались к предстоящим сражениям.
…В течение всей войны против фашистской Германии откровенная наглость и вероломство правящих кругов империалистической Японии достигли таких пределов, когда дипломатический корпус должен был вот-вот уступить арену действий армейским корпусам.
В памяти всплывали сообщения газет о преступных деяниях японской военщины на наших дальневосточных границах. Ряд советских судов находился в японских портах «под арестом». Дело дошло до того; что три наших корабля «Ангарстрой», «Кола» и «Ильмень» — были атакованы японскими подводными лодками и потоплены. Японская военщина настойчиво и откровенно готовилась к нападению на СССР. На территории оккупированной Маньчжурии стояла в боевой готовности более чем миллионная Квантунская армия.
Говорят, что сигналом для ее вторжения в Советское-Приморье и Забайкалье по плану «Кан-току-эн» («Особые маневры Квантунской армии») должен был послужить захват войсками Паулюса Сталинграда.
Агрессивная позиция соседа вынуждала нас держать на Востоке значительное количество войск. А если бы мы могли направить крупную сильную дальневосточную группировку на Западный фронт, фашистская Германия, вне сомнения, была бы разгромлена значительно раньше.
Воинственного пыла японского милитаризма не охладило даже поражение вооруженных сил фашизма в Европе. Интересы ликвидации второго очага войны и быстрейшего восстановления мира диктовали жизненную необходимость быстрого и решительного разгрома японских агрессоров на Востоке.
Для всех нас было ясно, что договор о нейтралитете, заключенный с Японией 13 апреля 1941 года, давно потерял свое значение. Поэтому заявление Советского правительства в апреле 1945 года о его денонсации было вполне логичным и отвечало историческим условиям. После этого руководящим кругам Японии, казалось бы, следовало одуматься. Но этого не случилось: они продолжали затягивать войну даже после того, как союзники объявили Потсдамскую декларацию. Более того, премьер-министр Судзуки с явной поспешностью заявил: «Мы игнорируем ее!» — и предупредил, что Япония будет продолжать «движение вперед для успешного завершения войны». Различные политические организации — «Политическая ассоциация помощи трону», «Молодежная ассоциация помощи трону», «Партия непременной победы» и многие другие — развернули бурную деятельность, чтобы помочь кабинету Койсо, а затем сменившему его кабинету адмирала Кантаро Судзуки мобилизовать внутренние силы страны на продолжение борьбы до «непременной победы».
Военный министр Японии Корэтика Анами получил возможность включить в план обороны страны такую силу, как Гражданский добровольческий корпус, члены которого должны были, по словам адмирала Судзуки, выполнять «свою работу с таким же рвением, с каким части особого назначения («камикадзе») выполняют свои операции на фронте». Вся страна превращалась в военный лагерь. Стало очевидно, что назрела необходимость еще раз и теперь уже основательно проучить обнаглевших самураев…
…Вдали уже виднелись очертания Улан-Батора. Пройдет каких-нибудь пятнадцать минут — мы встретимся с маршалом Чойбалсаном и руководящими деятелями государства и армии. Мне было известно, что вопрос о моем назначении на пост командующего Конно-механизированной группой советско-монгольских войск был решен во время недавнего пребывания Главкома МНРА маршала X. Чой-балсана в Москве в первых числах июля 1945 года, и я с радостным волнением готовился к предстоящей беседе.
Словно угадав мои мысли, Р. Я. Малиновский заметил:
