– Привет, это я. Хотел проверить, что ты нормально добралась. Ну и… – Вероника почувствовала, как он заерзал. – Рад был видеть тебя, Вера. Нам бы надо видеться почаще. – Еще пауза. – Да нет, это все. Береги себя, – торопливо закончил он. Судя по голосу, Маттиас был недоволен собой, словно хотел сказать что-то другое, более существенное.
Вероника выключила автоответчик. Посмотрела на лампочку – та горела теперь ровным красным светом. Больше ей никто не звонил.
Она нажала на кнопку сохраненных сообщений. Последняя весточка от Леона была здесь, и на этот раз Вероника прослушала ее с самого начала.
«Это конец, Вероника. Как ты не понимаешь? Я не хочу больше писем. Не хочу сообщений или разговоров посреди ночи. И прекрати ждать меня у подъезда. Это уже болезнь. – Он вздохнул. – Хватит, Вероника. Прошу тебя. Хватит».
– Кристер, ты спишь? Голос Малин застал Монсона врасплох. Уже полчаса он молча лежал в темноте; между тем радиочасы оставили полночь позади. Дыхание жены стало глубже, и Монсон отпустил мысли на свободу.
– Прости, я просто лежал, думал кое о чем. Я тебя разбудил?
– Нет.
Он знал, что это неправда, что жена солгала, чтобы он не чувствовал себя виноватым. Ей завтра утром рано вставать. Монсон почувствовал, как она повернулась к нему, и вытянул руку, чтобы она положила голову ему на плечо.
– Это из-за Веры Нильсон? – спросила Малин.
– Вероника, – пробормотал он.
– Что?
– Ее теперь зовут Вероника Линд. Вероника, не Вера.
– Да, ты же говорил. Как думаешь, почему она сменила имя?
Он погладил Малин по спине.
– Не знаю. Может, хотела сбежать от прошлого.
– Но больше не хочет.
– Похоже на то.
– Как по-твоему, ее версия правдива? Ну, что Билли Нильсон жив?
– Если бы ты спросила меня несколько лет назад, я бы сказал «нет». Но я видел Веронику, выслушал ее рассказ – и теперь не знаю. А вдруг так и есть? Роот мог увезти Билли из поселка, оставить его у кого-нибудь или сам о нем заботился. Но тогда возникает вопрос – почему? Почему он бросил свою собственную семью, чтобы заботиться о чужом ребенке?
Несколько секунд было тихо. Малин продолжала гладить его грудь. Монсону это нравилось, нравилось, что жена рядом.
– Что ты можешь сделать, Кристер? Что ты можешь сделать, чтобы помочь Веронике докопаться до правды?
– Пока не знаю. Может, попробовать выяснить, что произошло с женой и детьми Роота? Вдруг Томми дал знать о себе кому-то из них. Может, они знают что-то, что поможет нам двинуться дальше.
– Хорошо, – пробормотала Малин ему в ухо. – А теперь, когда ты пришел к этой мысли, давай поспим, а?
Жара стояла такая же, как накануне. Вероника долго принимала душ, потом оделась, как обычно: белая рубашка, черные брюки. Нейтрально и по-деловому, как человек, который относится к своей работе в высшей степени серьезно.
Она на метро доехала до Общественного центра, где ее встретил Рууд, который, кажется, пребывал в хорошем настроении. Он обнял ее, сказал, что рад видеть. Они прошли в его кабинетик. Стулья в зале стояли кружком. Едва увидев их, Вероника ощутила, как в ней просыпается предвкушение. Она покосилась на ближайший к двери стул. Представила, что на нем сидит Исак.
В кабинете Рууд с некоторым самодовольством рассказал, как бился за нее. Как убедил отдел кадров, что тот субботний телефонный звонок был единичным событием. И долговязый Бенгт тоже помог. Сказал, что Вероника производит впечатление собранного человека и сознает свою ошибку.
– Бенгт хочет, чтобы ты пришла к нему еще несколько раз, для верности. Просит назначить встречу в ближайшие дни.
Рууд говорил так, словно лично отвечал за ее поведение. Это слегка раздражало, но Вероника смолчала. Просто расписалась на бланках, которые положил перед ней Рууд.
– Ты провела выходные в Сконе, – сказал Рууд, когда они закончили. – Там летом хорошо. Родные места? По твоей речи не заметно.
– Ну… – Вероника выдавила улыбку. – Я уехала, когда мне было восемнадцать. Не откладывая в долгий ящик, как говорится.
Она глубоко вздохнула, надеясь, что вздох не прозвучит странно и что Рууду не захочется копаться в ее жизни дальше.
– Вот как. А почему?
