— Знаменитые лепидовские окорока. Ты не едал их? Жаль, очень жаль. У него был свиной загон: одних свиней кормили жолудями, других — орехами, третьих — яблоками и грушами, четвертых сливами и виноградом, пятых — фигами etc.
— Чрезмерная расточительность!
— Но ты не представляешь себе, что это было за мясо! Я объедался этими окороками, пренебрегая морскими ежами, пелорийскими и пурпуровыми улитками, дроздами, курами, почками серны, цыплятами, свиными выменами, рыбами, утками, зайцами, жареной дичью и иными яствами. Умирать буду — и не забыть мне этих окороков!..
— Ты, я вижу, любитель поесть…
— А кто не любитель? Может быть, ты?.. Я помню, как ты объелся и опился не так уж давно…
— Ха-ха-ха! Это было на свадебном обеде Цезаря и Ливии…
Меценат, смеясь, уселся на скамейку.
— Клянусь Вакхом! Ты все помнишь, а я забываю, — сказал он, — гекзаметры одолели меня. Но я готов на время пожертвовать ими и устроить великолепнейший пир, если ты больше, чем постройками… удивишь Рим на Мегалезиях… Меня не так занимают театральные представления, как цирковые состязания…
— Если так, то — клянусь Великой Матерью! — я ничем не стану удивлять Рим. Как, ты отказываешься от сценических представлений? Они должны быть для тебя закуской перед обедом — promulsis перед ристаниями. Если я не сумею тебя убедить, то убедит претор, ведающий этими играми…
— Ты меня уже убедил! — засмеялся Меценат. — Согласен на все…
И он ушел, напевая непристойную песню.
В последний день Мегалезий происходили конные состязания.
С самого утра толпы народа двигались к Circus maximus,[25] находившемуся между Палатинским и Авентинским холмами.
Стоя у левой башни цирка, смежной с карцерами, или помещениями для колесниц, Понтий дожидался друга, с которым должен был ехать в первой паре. Он принадлежал к factio russata[26] и не впервые вступал в состязание с factio albata.[27] Так назывались состязающиеся по цвету своих туник.
Беседуя с друзьями, которые собирались принять участие в ристаниях, Понтий говорил:
— Мы, красные, должны победить белых. Жаль только, что нам не разрешают надеть фригийских шапок. Если белые наденут недозволенную одежду, вы увидите меня в шапке вольности.
Друзья посмеялись, приняв его слова за шутку. Подошел Милихий, и Понтий, взяв его под руку, направился с ним смотреть лошадей и колесницы.
С того дня, как Милихий встретился у Лицинии с Понтием и узнал, что тот принимает участие в состязаниях, жизнь его изменилась: он перестал продавать поску и занялся цирковыми упражнениями под руководством опытных нумидийских наездников, которые мчались на лошадях, пересаживаясь на скаку с одной на другую, быстро носились, стоя на одной ноге на спине лошади или лежа у нее под брюхом и удерживаясь одними ногами. Милихий был ловок и вскоре принял участие в состязаниях колесниц. Он даже отличился первого января на играх в честь консула Октавиана Цезаря, устроенных Агриппой на свой счет, и получил в награду пальмовую ветвь и венок.
Входя с Милихием в карцеры, Понтий говорил:
— На днях распространился слух, будто против нас выступит неизвестный муж с забралом. Белые радуются. Кто он — не знаю. Вероятно, опасный противник.
— Какой бы он ни был, а мы его одолеем, — беспечно ответил Милихий. — Крылатая Победа нам поможет.
Колесница стояла на видном месте: дышло ее кончалось орлиной головой. Четверка запряженных каппадокийских коней, называемая квадригой, была опоясана лентами; служители надевали на дышловых коней легкую сбрую. Эта квадрига принадлежала Понтию, он любил ее, холил и больше надеялся на ее быстроту и выносливость, чем на нумидийских коней и испанских жеребцов, восхваляемых друзьями. Он знал своих скакунов по именам, и они знали его, встречая всегда ржанием, поворачивая к нему головы.
Квадрига Милихия, состоявшая из гирпинских скакунов, тоже была запряжена в колесницу. Милихий внимательно осмотрел ее и, следуя примеру Понтия, потрогал колеса и смазал их.
— Пора одеваться, — сказал Понтий. — Перед выездом напоить лошадей.
Подведя Милихия к бочке, он указал на ведра.
— Вино? Ты хочешь поить коней вином?
— Тише! Я узнал, что неизвестный муж намерен сделать то же. Левого коня напои меньше, чем остальных. А бочку вина я привез ночью.
— Да они разобьют колесницу, клянусь Эпоной!
— Хладнокровие — залог победы. Оденемся же возницами.
Каждый надел на себя красную короткую тунику, охваченную в верхней части тела ременной сеткой, соединенной с вожжами, сунул за сетку нож, при помощи которого можно было бы освободиться от вожжей, перерезав ремни, если бы лошади понесли. Затем каждый надел кожаный шлем.
— Готовиться к выезду! — прокричал служитель, пробегая мимо карцеров.
Напоив коней вином, Понтий и Милихий выехали одновременно с белыми.
На золоченой колеснице стоял неизвестный муж: лицо его было скрыто за забралом, и Понтий, вглядываясь в него, вспоминал, где видел эти глаза, и не мог припомнить.
Красные и белые строились впереди карцеров, по правую сторону входа. Кони их ржали, вожжи были натянуты.
