Сдача легионами Пелузия почти без боя потрясла Антония. Войска, на которые он надеялся, не защищались, изменили… Октавиан приближается. Как сопротивляться, когда всюду измена, продажность и трусость?
Лишь теперь понял он ошибочность своей политики; виною всему была Клеопатра. Она, только она разрушила все его стремления, подгрызши, как черная плотоядная египетская крыса, устои его могущества, поработив его душу, подчинив и его самого, и его мысли страшной власти Тела. Он понимал, что она погубила его, привязав к себе…
Был ли он слабоволен? Нет, во всем он проявлял сильную волю — и в государственных делах, и в решениях триумвиров, и в военных походах, и только в одном его воля слабела, подчиняясь чужой воле, даже не воле, а созерцанию Красоты-Наготы, обаянию Тела, которое поглощало волю.
Клеопатра входила в спальню. Ее умащенное тело блестело, и сияние исходило от ее прекрасного лица.
Антоний встал.
— Октавиан овладел Пелузием без боя! — крикнул он. — Это ты велела Селевку не защищать Пелузий!
— Я… велела?.. — удивилась Клеопатра. — Нет! Ничего я не знаю, что делается на войне. Если ты подозреваешь Селевка в измене, вели казнить его жену и детей… Не желаешь? Твое дело. Прошу тебя, сядь и успокойся… Ирас, подай мне прозрачную опояску… Да, это большое несчастье… Нужно готовиться к защите Александрии. Ты уже принял меры? Пехота, конница и корабли, говоришь, готовы? Очень хорошо.
— Сегодня и завтра я выпущу воинственные эдикты, чтобы ободрить население…
— Очень хорошо, — повторила Клеопатра, подходя к зеркалу.
Разбив передовые отряды Октавиана, подошедшие к Канопосским воротам и пытавшиеся овладеть гипподромом, Антоний преследовал их, во главе всадников, до неприятельского лагеря.
Радостный, он вернулся в Александрию, предложив Клеопатре наградить наиболее отличившегося воина.
Вечером Антоний узнал, что награжденный всадник перешел на сторону Октавиана. А утром, когда египетские корабли выступили против судов Цезаря, он, обезумев от ужаса, видел, как моряки, подняв весла в знак приветствия, тоже перешли на сторону противника.
Антоний был в отчаянии. Он стоял, как окаменелый, и мысль об измене Клеопатры утверждалась в его сердце со страшной ясностью.
— Господин, легионы изменили, — сказал Эрос, подбегая к нему. — Царица предала тебя…
— Я подозревал это, давно подозревал, еще тогда… помнишь? О боги! — воскликнул он. — А я за нее сражался!
Задыхаясь, он, грузный, с воплем бежал по улицам, и за ним следовал Эрос, верный слуга.
«Убить предательницу, а затем умереть, — осаждали его мысли, — убить, чтобы не досталась бесстыдная блудница в руки Октавиана… убить — погрузить кинжал в вероломное египетское сердце… изуродовать ее прекрасное лицо»…
Он дрожал от ярости и ненависти, вбегая в царские покои. Всюду — пусто, ни одного человека. Молчание, вязкое и томительное, надвинулось на него. Только со двора доносилось пение птиц, заключенных в клетки, да кричал попугай греческие и латинские слова.
— Проклятая египтянка! — сказал Эрос, принимаясь звать громким голосом рабов и невольниц.
Появились несколько человек, и вольноотпущенник спросил, куда девалась царица. Они не знали.
…Сидя на Клеопатрином ложе, Антоний потрясал кулаками. Предан! Всеми покинут! Даже та, которую он считал своим светочем («lux mea» — не так ли называл Цицерон свою Туллию?), не только предала его, но и бежала… О, проклятая, трижды проклятая простибула, достойная жгучих ударов бичей и скорпионов на городской площади!..
Вошел вестник и, подойдя к Антонию, грубо сказал, не скрывая своей радости:
— Что сидишь здесь, господин? Царица не вернется: она кончила свою жизнь при помощи кинжала!..
Вскрикнув, Антоний вскочил.
Побледнев от ярости, Эрос схватил вестника за горло:
— С кем говоришь, ядовитая ехидна, низкий раб? Не забывайся, что он — царь, а ты — навоз!
Вырвавшись, вестник крикнул:
— Цезарь вступил в город, и ты будешь повешен…
Эрос выхватил меч и ударил его наотмашь по шее, — хлынула кровь, и человек грохнулся на пол.
— Умерла, умерла, — шептал Антоний. — А я… что же я живу, одинокий?..
Шатаясь, он подошел к Эросу и, обняв его, зарыдал.
— О, друг мой, — говорил он, — ты один у меня остался, один… В стране Кем, проклятой богами, жила она, царствуя… И она погубила меня и себя… О, друг Эрос! Окажи мне последнюю услугу — подставь меч свой, чтобы я мог…
Вольноотпущенник молча плакал.
— О, прошу тебя во имя дружбы и любви…
И, обнимая Эроса, Антоний целовал его, пачкая одежду кровью, капавшей с меча вольноотпущенника.
— Отвернись, царь, господин и друг! — дрогнувшим голосом вымолвил Эрос и, выхватив кинжал, вонзил его себе в сердце.
Антоний обернулся на шум упавшего тела.
— Благодарю тебя, друг и брат, за пример! — воскликнул он и, ударив себя мечом в живот, упал на ложе.
Он лежал, истекая кровью, тихо стеная и умоляя рабов прикончить его, но те разбегались, плача от жалости.
