Но Лесгафт безнадежно болен. Единственное спасение для него — знойный африканский климат. Он уезжает в Египет. Вскоре из Египта в туманный Петроград привозят свинцовый запаянный гроб.
Но детище беспокойного профессора живет.
После Великой Октябрьской революции школа преобразована в Естественно-научный институт и носит имя Лесгафта. Руководит институтом ученый, который своим главным университетом считает Шлиссельбургскую крепость. Наконец-то не в каземате, а в хорошо оборудованных лабораториях Морозов может по-настоящему работать над своими идеями о нерасторжимой взаимосвязи наук, о стройном единстве законов необозримо малого и необозримо великого — атома и вселенной.
Отныне нет ни надзирателя, ни «волчка».
В память о Лесгафте новый директор ничего не изменил в его кабинете. Оставил стол Петра Францевича, любимую чернильницу и любимую гравюру, и даже вот этот шкаф.
Шкаф стоял в простенке у двери. Грубо, по-топорному слаженный, с косовато навешенными дверцами, он явно загромождал комнату.
Морозов сказал гостю:
— Знаете ли, что это за чудище? Шкаф, построенный нами на каторге, в Шлиссельбургской столярной мастерской! Нескладен? А Лесгафт весьма ценил его, почтительно называл «реликвией места страданий» и на его полках хранил великое и единственно признаваемое им богатство — рукописи своих книг. Да-с, голубчик.
Время за разговором пролетело быстро. Вечерело. Но Морозов не зажигал света. Он стоял у окна.
Вдруг, взяв Иустина под руку, заторопил:
— Пойдемте!
Жук едва успел схватить свою крыночку за проволочную дужку.
— Я вас поведу, голубчик, — предупредил Николай Александрович, — а то ведь тут ничегошеньки не видно.
Шли они по темным переходам, по лестницам, винтовым и отвесным.
Наконец профессор распахнул слуховое окошко и вместе со своим гостем оказался на крыше. По краю ее лепились невысокие перильца.
С самым таинственным видом Морозов подвел шлиссельбургского комиссара к деревянной башенке и толкнул дверь. В башенке было темно.
Что-то загремело. В потолке появилась щель. При свете звезд Иустин увидел, что профессор тянет длинную цепь. Купол раскрывался все больше. Теперь Жук разглядел нацеленную в небо трубу телескопа.
Морозов посадил гостя к окуляру. Иустин и представить себе не мог, что небо вблизи так великолепно. Он различал горы и впадины на лунном серпе. Звезды казались лампами, подвешенными на невидимых крюках.
Профессор негромко называл имена, прекрасные, как музыка, рассказывал о далеких мирах и расстояниях, о невообразимых световых годах.
— Как понимать, — спросил комиссар, — если, скажем, с той звездочки могут видеть Землю и все, что творится на ней, то о нашей революции они узнают через многие тысячи лет, не раньше?
— Вот именно, голубчик, — рассмеялся Николай Александрович, — но поверьте мне, что тысячи лет для вселенной не такое уж большое расстояние и время…
И представил себе комиссар летящую среди звезд, под холодным их мерцанием, планету, по имени Земля, взбудораженную и окровавленную, жаждущую счастья, и стала она ему еще дороже, родней…
Отошел Иустин от телескопа. Закрыл глаза. Под плотно сжатыми веками роятся, роятся светляки. Голос Николая Александровича летел к нему, казалось, откуда-то издалека:
— Вы как думаете, голубчик? Заводы, поля — теперь народная собственность. А небо? Как вы полагаете — небо? Его тоже надо взять в свои руки. Да-с. И, скажу вам, голубчик, давно пора!
Морозов сидел на железном стуле, запрокинув голову. Он больше не обращался к Жуку и, кажется, вовсе забыл о нем. Он работал.
Непрестанно что-то бормотал. Комиссар прислушался и понял, что это стихи. «Странный обычай», — мысленно отметил Иустин. Он не знал, что те, кто часто бывают в небесах — астрономы и авиаторы, — незаметно для себя вырабатывают такую привычку к стихам и песням.
Профессор покрутил винт, изменил наклон трубы и произнес с забавным пафосом:
Нацелил телескоп, откинулся на спинку стула.
— Да-с.
И тихонько, будто приводя в напевную стройность свои мысли, проговорил:
И опять:
— Да-с.
Вспомнил о госте. Спросил:
— Как вы относитесь к поэзии, голубчик? Штука, скажу вам, полезная. Отменнейшие есть стихи!
Профессор снова углубился в работу…
С первой минуты их встречи комиссар собирался рассказать Николаю Александровичу о необычном производстве, освоенном на приладожском заводе. Но все не находил подходящего повода. Теперь медлить больше нельзя. С чего начать?
Выручил случай. Морозов поднялся из-за телескопа. И чуть не наступил на крыночку.
— Что это у вас такое? — спросил он с любопытством.
— Винный сахар, — сообщил комиссар, — сахар, который мы добыли из опилок.
— Что же вы молчите? А ну, рассказывайте.
Профессору надо было знать все подробности: давление, температуры, концентрацию составов.
— Занятно, голубчик, — заключил он, — занятно!
