Значит, Морозов, в свои шестьдесят лет, поехал на фронт, в окопы, под огонь. Вот так человечище!
Он — вместе с солдатами в траншеях на Бзуре и Равке. В боях он забывает о карандаше, о блокноте. Помогает санитарам выносить раненых из-под обстрела…
Его наблюдения остры — они схвачены пытливым взглядом. Самое замечательное в его статьях — уважение к солдатам, безвестным труженикам войны. Жук очень ясно ощутил, как они живут в землянках с глинистыми стенами, как крадутся в ночной вылазке, как с примкнутыми штыками ходят в рукопашную, убивают и гибнут, не понимая, за что…
В статье было много недоговоренного, много пробелов, пропусков — это строки, перечеркнутые военной цензурой. Ну, ясно, всего не скажешь!
Вторая статья оказалась не менее захватывающей. В ней говорилось о полетах.
Так вот оно что: давнишняя, уже знакомая Иустину мечта о полете — не такая уж недостижимая фантазия. Шлиссельбуржец Морозов и в самом деле поднялся в воздух!
Николай Александрович описывал, как летел на аэростате во время солнечного затмения. Но тогда не удалось справиться с воздушным течением. Аэростат носило несколько дней, наконец он упал в лес, где-то в Новгородщине.
Морозов со своими товарищами-воздухоплавателями по стволам спустились на землю. Они долго блуждали, пока добрались до деревни, откуда дали знать о себе в Петроград. Там их считали погибшими.
Описывался еще случай при полете Морозова на воздушном шаре «Треугольник». Название это было дано в честь завода, где создавалась непроницаемая оболочка. Шар наполнялся газом тут же, на Обводном канале.
Летели с научной целью. Было сделано много ценных записей и фотоснимков.
Но приземление снова чуть не стоило жизни воздухоплавателям. Шар опустился на полотно железной дороги, и в этот момент показался поезд. Только порыв ветра, внезапно подхвативший шар, спас путешественников.
«Что за неугомонный старик!» — размышлял Жук, вчуже завидуя ему и переживая все его приключения.
В последней статье Николай Александрович Морозов давал подробный отчет о полете на одном из первых русских монопланов. Восторженно приветствовал он неслыханные достижения авиаторов: дальность перелета — шестьсот километров!
«Двадцатый век будет веком окрыленного человечества!» — этой фразой заканчивалась статья.
Седой мечтатель! Люди бредут по колено в крови, а он говорит о каком-то окрылении.
Но, может быть, просто он дальше видит, мудрый старик…
Жук мысленно благодарил Владимира за присылку морозовских статей. Но слово ободрения неожиданно пришло совсем с другой стороны. И какое слово!
Жизнь в крепости, наверно, была бы невыносимой, не умей люди согревать друг друга душевным теплом.
Однажды сосед простучал Иустину начало стихотворения, написанного Серго Орджоникидзе. Эти строки обошли всю крепость, и многие выучили их наизусть.
Содержание стихов было очень простое, тем сильнее они трогали душу. Двое заключенных вели разговор стуковкой. Один изнемогал в своем каменном мешке, другой утешал.
Крепнет ободряющий голос, он становится призывным и грозным. В нем — огонь веры.
Стихи Иустин повторял иногда вслух, иногда про себя. Каждый раз ему казалось, что они рокочут и гремят, им вторит эхо. В низкой, душной камере неоткуда быть таким отзвукам, будто водопад мчится, будто катится обвал.
Потом понял — это гремят слова в его собственном сердце…
Впервые каторжанин думал о поэзии, о стихах. Нет, они — дело нешуточное, если дают человеку такую силу.
