Бывшие каторжане спрашивали жителей поселка, что известно о событиях в столице? Кто у власти? Где Ленин?
Многого рабочие рассказать не могли. Связь с Питером еще не налажена.
Из заводоуправления пришел телефонист с измученным, воспаленным лицом. Он устало опустился на лавку.
— Линия прервана, утром пойду по проводу, — сказал телефонист.
Ревком должен был действовать самостоятельно, на собственный страх и риск. И действовать немедля.
Прежде всего следовало решить судьбу крепости. Надо освободить оставшихся еще там политических заключенных. А как поступить с уголовными? Вот тут и начался спор.
Иван Вишняков слушал из темного угла, сидя на ступеньках лестницы, которая вела в мезонин. Молодой столяр не произносил ни слова и все-таки горячо участвовал в споре. Всей душой он был на стороне черноволосого гиганта, хотя с ним не соглашались более близкие Ивану мастеровые. Они настаивали на том, чтобы уголовных каторжан не освобождать: воры и разбойники могут нагнать страх на всю округу. Жук говорил:
— Нет, мы их лучше знаем, не один год вместе тюремные хлеб-соль ели. Порасспрашивай такого человека — и увидишь, что он рабочий либо крестьянин. Проклятущая жизнь изуродовала его…
Владимир Лихтенштадт говорил о том же. Он рассказывал о школах, которые «политики» устраивали для уголовных, о том, как те поддерживали их во время голодовок и протестов.
Тогда Роман Еськин поднялся со своего места.
— Ваше слово, дорогие друзья, много весит, — сказал он, — но вот вопрос: вы поручитесь за этих людей?
— Головой ручаемся! — Иустин Жук встал и облапил котельщика.
Тот с трудом выбрался из его объятий.
— Ну, будь по-вашему!
Решили освободить всех каторжан, кроме особо важных преступников, и тех, кто по общему приговору находились в «собачьем кутке».
О том, как поступить с самой крепостью, рассуждали недолго. Сжечь ее! Сжечь — и пепел развеять по ветру! Пусть навсегда исчезнет Государева темница.
Затем Владимир сказал, что возникает боевой вопрос:
— Начальник крепости может воспротивиться решению Революционного комитета. Как поступить в этом случае?
— Силой заставим подчиниться! — котельщик стукнул по столу кулаком.
— Какой силой?
— Нашей. Мы теперь такая сила… Товарищи! — безнадежно охрипший Еськин призывал к порядку. — Предлагаю создать революционную дружину, вооружить ее пистолетами и карабинами, — кое-что у нас есть. А командовать будет вот этот… медведь…
Котельщик покосился на Иустина.
— Кто пойдет в дружину? — громко спросил Жук, выпрямляясь во весь рост.
— Мы! — ответили сидящие за столом.
— И мы! Давай и нам винтовки! — послышались голоса из коридора, забитого людьми.
В зале стлались синие завесы табачного дыма. Распахнули настежь окошко, но воздух оставался плотным, прокуренным. Надрывисто закашлялся Малашкин. У него пошла горлом кровь.
Иустин повел Малашкина в мезонин. Иван Вишняков поддерживал больного под руку. Когда Малашкина уложили на койку, столяр нерешительно спросил Жука:
— Можно и мне в дружину?
— Валяй! — разрешил Иустин. — Только оружия тебе не дадим, больно уж ты молод-зелен.
Командир дружины не знал, что этот самый паренек накануне из полицейского участка принес три пистолета, да и в крепости захватил берданку.
— Вот тебе первый приказ, — повернулся Жук к Вишнякову, — сбегай в поселок, добудь молока для нашего чахоточного: видишь, трудно ему.
Столяр кубарем скатился с лестницы…
Когда Иустин сошел вниз, он застал Владимира в полушубке, который неловко топорщился на его узких плечах.
— Куда собрался? — спросил Жук.
— Поеду в крепость. Наши товарищи, наверно, тревожатся за свою судьбу. Нужно им все рассказать.
У крыльца стояла лохматая лошаденка, приведенная из пожарного сарая. Возница с кнутом, заткнутым за голенище, осаживал ее в оглобли саней.
Ночь была светлая. Снег скрипел под полозьями, Лихтенштадт вдыхал его запах. Протянув руки, захватил полную пригоршню снега, остудил им разгоряченное лицо. «Когда я в последний раз ездил на санях? — подумал Владимир. — Лет двенадцать назад, нет, больше». И он тихо, счастливо рассмеялся.
По-настоящему у бывшего узника еще не было времени в полную меру осмыслить, пережить все происшедшее — события развертывались слишком стремительно.
А сейчас чувство свободы нахлынуло с такой силой, что стало больно сердцу. Хотелось повторять одно это слово: «Свободен!» — чтобы услышали его и звездное небо, и городские шлиссельбургские улицы, затихшие под ровным лунным светом, и лес, казавшийся черным на берегу озера. «Свободен! Свободен!»
Лошаденка труси́ла, поматывая головой. Шлея тряслась на костлявой спине и все съезжала в сторону. Возле крепости бег саней замедлился.
Государева башня охранялась. Но Лихтенштадта впустили беспрепятственно. Никто не остановил Владимира и тогда, когда он побежал в тюремные коридоры. В камерах бодрствовали. Все уже знали, что шестьдесят политических каторжан ушли из крепости.
Надежды, сомнения, страх владели людьми: «Вдруг о нас позабудут? Оставят на острове? Нет, тогда лучше не жить!»
В четвертом корпусе Орлов схватил Владимира за руку.
