Пока действовали препараты, на которые не поскупился Док, Бандура плавал между землей и небом, ощущая себя то ли космонавтом Леоновым[72] на орбите, то ли рыбой в толще воды. Открывая глаза, он видел слегка размытый потолок своей камеры, но мозг отказывался идентифицировать изображение. Грубая побелка над головой казалась ему то поверхностью Луны с разбросанными то тут, то там зубастыми оскалами кратеров, то бесконечным одеялом из облаков, укутавшим целый континент, то небом, как его видишь, когда смотришь через маску из-под воды.
С его рассудком творилось нечто весьма странное. Были моменты, когда он вообще ничего не понимал, и, пожалуй, не назвал бы собственного имени, если бы его у него спросили. Он осознавал себя просто как некое абстрактное «Я», плавающее в каком-то континууме. В первозданной мгле.
Затем он сумел подумать о Кристине, еще до того, как вспомнил, что его зовут Андреем. И даже попытался ее позвать, непослушными губами, потому что надеялся, будто она услышит и придет. Как уже было совсем недавно, когда она явилась ему вместе со струями весеннего дождя и казалась сама сотканной из этих струй. Ее голос, напоминающий шелест падающих капель воды, произносил какие-то стихи, кажется о том, как они все потеряли просто потому, что не додумались беречь. И он, вероятно, плакал, слушая ее, хоть глаза оставались сухими. Потом Кристина растаяла, вместе с дождем, мысли Андрея унеслись в тоннель подземки, прорытый неизвестно кем и зачем. Он снова думал о Вовчике, появившемся очень кстати, чтобы удержать его, сначала за шиворот, а потом за руку, когда он соскальзывал на перрон. Впрочем, теперь и Вовка куда-то исчез, и Андрей толком не знал, во сне или наяву они виделись. «На руке-то у меня гипс, – с ужасом думал Андрей, подозревая, что, поскольку Вовка, пускай из самых лучших побуждений, тащил его за покалеченную руку, теперь она наверняка снова сломалась, а то и вообще оторвалась. Он пробовал разглядеть, так ли это, ожидая увидеть культю или обрубок кости. К счастью, гипс был на месте, напоминая покореженный оттепелью мартовский сугроб.
Правда, радоваться пришлось недолго. Гипс выглядел неважнецки. Точнее, не сам гипс, а пальцы, торчавшие из него, словно экзотическая экибана из причудливого вазона. Формой и цветом пострадавшая кисть походила на гроздь подпорченных бананов из фруктового отдела супермаркета. Тех, что после уценки стоят дешевле отечественной картошки, хоть и прибыли с противоположной части земного шара. Зловещие черные разводы на натянутой будто резина коже переводили отвратительное слово гангрена из медицинского справочника в еще более отвратительную реальность.
Боль, блуждавшая где-то рядом, как прокатывающиеся по морю волны, время от времени обрушивалась на него, будто девятый вал с одноименной картины Айвазовского. Подхватывала и несла, чтобы с размаху швырнуть на скалистый берег. А затем, злобно урча, отступала прочь, оставляя его, скорчившегося на койке, как единственного уцелевшего при кораблекрушении матроса, привязавшего себя к обломку шпангоута. Скорчившись на холодных камнях, он начинал скорбеть по друзьям, другим членам команды их корабля, который разбился о скалы. Андрею, конечно, никто не пришел рассказать, что произошло после обеда в пещерном городе Кара-Кале. Этого и не требовалось. Андрей и так откуда-то знал, что с друзьями покончено, они теперь далеко, на дне.
Их гибель означала также, что он остался один на один со своими многочисленными врагами, разными кровожадными крабами и омарами, которых на пустынном берегу было превеликое множество. «Хуже, чем сам себе наделаешь, никто тебе не наделает», – сказал как-то отец, которого он теперь почти не помнил, от лица остался один размытый силуэт, словно фотография отца долгое время мокла в воде. Теперь у Андрея появилась возможность оценить справедливость этого отцовского замечания по достоинству, но он ей не радовался.
