…Искусство из искусств — тушевка. Все остальное — мимо. Делается это так: черный итальянский карандаш зачинивается очень тонко. Не тонко, а тончайше…
И чем больше сидит Даниил Матвеевич за столом, тем тусклее его лицо. Пыль гипсовых лилий, носов, рук, пыль Афродиты невидимо ложится на голову, сползшую влево, на полуприкрытые глаза, на бледные щеки.
…Тушевка — искусство из искусств. Все остальное — мимо.
В актовом зале, справа от икон, висит большая картина, изображающая человека на мраморной веранде. На мраморе застыли отлично вычищенные сапоги. В сапоги искусно, без лишних складок, заправлены темно-зеленые шаровары. Над шароварами прекрасно выглаженный мундир. На мундире — золото, ордена, пуговицы. Их покрывает, как бы погашая излишний блеск, голубая широкая лента через плечо. Внизу ленты, у кармана, спрятался в складках маленький веселенький крестик. На плечах мундира серебряные погоны — две черные полоски: полковник. Между погонами твердый, фанерообразный воротник с извивающимися галунами. Над воротником, венчая конструкцию, — розово-пухленькая голова. Мягкая каштановая бородка, мягкий, слегка приподнятый нос, мягкие неуверенные брови. Глаза затуманенные, невыспавшиеся.
Много позже было обнаружено, что императора-то на портрете и нет. Есть: сапоги, шаровары, мундир, ордена, лента, но вот голова…
…По веснам в городе расцветают ярмарки… У ярмарочного фотографа натянуто полотнище: на лазуревом фоне мчится огненно-рыжий жеребец. На лошади бравый, обвешанный орденами гусар. Но вместо головы на полотнище зияет дырка. В дырку видны небо, облака, ярмарочные палатки.
Влюбленный молодец из купеческой палатки становится на высокую табуретку позади полотнища. Голову — в дырку. И — о чудо — у гусара голова! Повернута к фотографу. Горделиво, бойко разглядывает с высоты рыжего жеребца низменное ярмарочное торжище: грязь, палатки, босяков, копеечные пряники…
Фотограф — щелк!.. Карточка. Вечером подарок возлюбленной: «Это — я, когда был гусаром…»
В актовом зале, справа от икон, человек на мраморной веранде.
«Это — я, когда был императором…»
Кстати, веранда. У мраморных перил — малахитовая ваза. На правой стороне вазы незримая сетка из черных ромбиков. Отличная тушевка нанесена и на каждую колонну перил… На полу веранды вкось лежат крупные буквы: «Д. М. Котлов».
Искусство из искусств, все остальное — мимо.
Растушеванная Даниилом Матвеевичем чашечка лилии — для Кленовского укор. Вот как надо, а как у него?! На лепестках лилии грязные, спутанные, будто клубок ниток, штрихи. Жарко! Лицо его пунцово и пламенно, из-под очков близоруко глядят голубые глазки. На гипсовую лилию — на квадрат бумаги, на лилию — на бумагу… Не разобрать, не сделать нужных ромбиков… Кленовский, увальнем, цепляясь ногами за ступеньки, идет к гипсовой лилии. Ну, вот она!.. Долго, в упор, запоминающе разглядывает натуру. Закрывает глаза, чтобы не потерять виденное, и вслепую, громыхая по ступенькам амфитеатра, бежит на свое место: скорее, скорее — не забыть бы! Но тщетно! Не донес…
Кленовский протирает очки платком. И снова, с застывшим в руке карандашом, вскидывает глаза: на лилию — на бумагу, на лилию — на бумагу. Тьфу! Будь ты проклята!
— Ш-ш, что же это… ш-ш… это у тебя такое?
За спиной семафором поднятая бровь, удивленный глаз.
— Я, Даниил Матвеич, плохо вижу…
— Ш-ш… Вижу?.. Что видеть, ш-ш? Надо знать!.. Ш-ш… Знать надо тушевку!.. Что у тебя, а?.. Ш-ш… Сено какое-то, а не штрихи! Ш-ш… Надо сперва справа налево, потом слева направо. Осторожно, точно, равномерно, ш-ш… Ведь вот показал на чашечке, а ты… Худо-о-жник!.. Олух царя небесного!.. Дома практикуй, учись… ш-ш!.. На второй год будешь у меня сидеть… ш-ш… Без тушевки не переведу!.. Тушевка — это…
…И опять глаза: на лилию — на бумагу, на лилию — на бумагу…
— Дежурный, молитву!
Рисовальный класс на третьем этаже. Звонок усатого Филимона далек и глух.
…Домой… домой… домой…
Дежурный Брусников выскакивает перед амфитеатром. В углу между морской звездой и гипсовой львиной головой — темная иконка.
— Благодарим тебе, создателю, яко сподобил еси нас благодати твоея (домой!), воеж вни… учень… благо… наш… нача…
— Реже! Куда гонишь? Молитву читаешь!
— …Благослови наших начальников, родителей и учителей (домой!), веду… нас к позна… блага и пода… на… си…
— Отставить! Сначала. Реже! Прочтешь еще раз так — на час без обеда. Начинай!
— Благодарим тебе, создателю, яко сподобил…
Домой!
В полутемном вестибюле пожар или потоп? Сине-зеленые шинели стремглав с вешалок — и в рукава, на плечи… Ноги уже пошли, ноги уже бегут…
Дверь. Пьянящий морозный воздух в нос, в горло — по всему телу. Кружится, туманится голова. Белая от снега Томилинская улица ослепительна. Солнечные шарики путаются в ресницах, застилают дома, людей… С конца улицы в упор, в ухо — звонкое паровозное кукареку…
…Паровоз удрал с вокзала и бежит по Томилинской в город… Вот сейчас из невидимого конца улицы, распугивая домишки-цыплята, вылетит острогрудый колесный царь — и вперед! Дым, пар, свист… Вперед на Киевскую!..
Хочется глотать воздух жадно, запоем, захлебываясь…
