Пришли в умывальник, развернул он «Сатирикон». Смотрю, там рассказ «Крепость на дому» напечатан, а внизу подпись: «Аркадий Аверченко». А Аверченко есть такой веселый писатель, в Петрограде живет. Принесли «Солнце», начали сверять — главное, слово в слово содрано, точно по шпаргалке. Вот тебе, главное, и Аргентинский! Позвали Гришина и Кленовского — решили в следующем номере «Весны» прохватить «Солнце» и в хвост и в гриву. А пока молчать.
Вчера нас четырех и Сергея Феодора вызвал директор. Когда мы вошли, он спросил:
— Это вы вот писали? — и на «Весну» и «Солнце» показал.
Ну, раз нас вызвал, значит, знает. Отвечаем, что мы.
— Гектограф где взяли?
— Сами сделали, — отвечаем.
— Разрешение есть?
— Нет.
Директор сказал:
— Гм! Что еще печатали?
— Ничего, господин директор.
Директор взял «Весну» и разорвал ее на четыре части. К концу трудно было, тужился. А феодоровские два «Солнца» так сразу разорвал… В нашем, видно, бумага лучше поставлена, чем у Феодора, и, кроме того, толще. Нет, что ни говори, а наша «Весна» все-таки лучше и «Аргентинских» нету!
Директор разорвал и сказал:
— Я ваших журналов не видел. Поняли? Делайте что хотите, но чтобы в классе, в Реальном ни одним вашим гектографским журналом не пахло. Замечу — пожалеете! Марш в классы!
Вот и все. Испугал, подумаешь! А мы будем печатать. Не в Реальном — так по квартирам ребята будут читать, а будут! Аргентинского мы все-таки урежем, осрамим…
Она пришла неожиданная. Шаги ее были робки и застенчивы, она растворялась в воздухе и проникала внутрь с каждым дыханием.
В переменах, у окна гимнастического зала, — загадочные знаки. Палец на себя и в стекло, палец в стекло и на себя, потом два пальца, словно шагами отмеривают подоконник.
За стеклом — двор. За двором стоит дом, в стеклах которого — синие и пепельные платьица. Потрясающее равнодушие лиц. Но черные, светлые, рыжие косички то закидываются назад, то ложатся вперед на плечи, — неизвестно, как лучше, как больше «идет». И знаки: крошечной рукой махнут в воздухе и голову в сторону — будто: «Не надо… Ну, что вы! Что вы!» Но не уйти от окна. Черные, светлые, рыжие косички назад, вперед, как лучше — неизвестно.
Шестнадцатый год принес беженцев.
Против гимнастического зала стоит трехэтажный корпус. На третьем — квартира инспектора, на втором — директора, нижний, полуподвальный, — обитель Елисеева, Филимонова, архива училища, запасных парт, пособий. Елисея и Филимона потеснили влево, остальное — вправо, и получилась свободная комната. В комнате этой живут теперь шесть девочек-беженок и одна престарелая дама — смотрительница. Пансион. Синие и пепельные платьица, — беженки учатся в двух гимназиях: синие — во второй женской, пепельные — в частной гимназии Гиацинтовой.
В окнах гимнастического зала — знаки. Палец на себя и в стекло: «Я вас люблю». Палец в стекло и на себя: «А вы?» Два пальца словно шагами отмеривают подоконник: «Мне хочется с вами погулять».
За стеклом одни знаки: махнут рукой и голову в сторону: «Не надо! Ну, что вы! Что вы!» Но не уйти от окна — ждут вот этого радостного, жуткого: «он», палец на себя и в стекло.
Черные, светлые, рыжие косички — назад, вперед, — кажется, лучше вперед на плечи, впрочем… нет, не известно.
Сегодня слышал разговор. Мама говорит, что мисс Прайт надо отпустить, так как дети уже выросли, а для одного Вити держать не стоит. А папа говорит, что еще рано и что со мной еще надо мисс заниматься. Но я знаю, что он это не обо мне… Папа только недоволен, что мисс теперь раз в две недели имеет выходной день и уходит неизвестно куда в гости. Я подумал об этом и очень хорошо понял — я тоже не люблю, когда Надя говорит или играет не со мной, а с другими…
Завтра будет день рождения сестры Мины, и к нам придет Надя с братьями.
Вчера на рождении Мины со мной был такой случай. Решили вечером сделать живую картину «Пробуждение весны».
Мина пошла одевать Надю в свою комнату, а мы все стали готовиться к картине. Вдруг входит Мина и говорит, что не знает, из чего Наде сделать зеленый венок. Тут я сразу как-то сообразил и говорю Мине: «Пойди к маме и попроси зеленый шарф». А шарф этот висит в гардеробе, а ключи у мамы, а мама ключи вечно куда-то теряет. Думаю: будут долго искать…
А сам оторвал листья с фикуса и побежал в Минину комнату. Открываю дверь, а Надя сняла уже кофточку, и плечи у нее голые. Она крикнула: «Ах, нельзя!» А я говорю: «Мина прислала листья для венка, я смотреть не буду и зажмурюсь!» Зажмурился, подхожу, а сам смотрю. Надя спиной ко мне стоит. Я беру листья и начинаю их втыкать Наде в волосы и говорю: «Мина так сказала сделать». Надя тут хватает шаль и хочет закрыться с головой. А я листья бросил и шаль не пускаю. Надя начала сердиться и визжать, а я схватил ее и поцеловал ей плечо. Она закрылась шалью и в меня подушкой швырнула. Я бегу к двери, а тут вдруг дура Минка с зеленым шарфом входит. Я испугался и говорю только: «Листья, листья я принес!» И убежал.
