Забастовка по Реальному была объявлена на 22 марта. Большинство учкомовцев пришло за полчаса до начала занятий. Я пришел и сказал Лисенко: «Хотя ты выбран вместо Тутеева, но я ведь тоже кандидат — я тебе буду помогать». Лисенко согласился, Кленовский тоже. Помощников нашлось, вообще, до черта! Гришин с Брусниковым намалевали плакат о забастовке и вывесили на входной двери. Учкомовцев и всех пришедших помогать разделили на две части. Одни остались у входной двери, чтобы, если кто придет, объявить о забастовке еще раз и предложить вернуться домой. Остальные, по одному, по два, — у дверей классов. Если парень окажется безнадежным и пойдет все-таки в класс, то еще раз напомнить о забастовке.
Я попал в классные. Стал около своего пятого. Ребята сознательные — не идут. Прозвонили на первый урок (молитва теперь по классам, перед первым уроком). Перед третьими, четвертыми классами ребята появились. Вертятся, а не входят. Своих классных пикетов стесняются. Кое-кто вошел все-таки.
Вот и ко мне идут — прорвались, значит, у входа. Ну конечно, это они — зубрилы-мученики: Жучков и Тутеев! Подходят, меня будто не видят, словно я, главное, прозрачный. Я им говорю:
— В Реальном объявлена забастовка!
Жучков не отвечает, а Тутеев говорит:
— Знаем, — и проходит мимо меня в класс.
Я им в спину:
— Каждый срывающий забастовку — предатель своих товарищей!
Они молчат и садятся за свои парты. Вот еще один! Бежит Зинка.
— Яшмаров, ты знаешь, что забастовка?
— Я на собрании за нее не голосовал.
— Но ты должен большинству подчиниться!
— Я ничего не должен! Я должен делать то, что хочу.
— Даже если захочешь быть предателем?!
— Не пугай на ночь глядя, не засну еще! — И идет к своей парте, кроличьими глазенками поблескивает.
Ладно. Пускай. Вдруг — совсем, главное, не ожидал — идет Венька Плясов в обнимку с Умяловым. Идут ко мне. Умялов остался на второй год в четвертом классе. Я говорю:
— Умялов, если ты все-таки хочешь заниматься, то иди в свой класс.
Умялов бурчит:
— Вот жандармов наставили! Мне тоже предлагали, да я отказался, грязная работа!
А Плясов машет Умялову рукой:
— Брось трепаться! Мы, Антон, не заниматься пришли. Вчера на вечеринке в женской гимназии были — поздно вернулись, поспать пришли.
— Идите домой спать.
— Ну, ты тоже брось трепаться! Нянька нашлась! Дома мне не дадут спать. Отец за меня деньги в Реальное платит — могу я в классе сидеть?!
— Сиди, если хочешь, но помни, главное: каждый лишний человек в классе показывает, что забастовку не все исполняют.
— Да я и сидеть не буду. Лежать буду — не видно.
Плясов прошел в класс, а Умялова я не пустил.
Он пошел в четвертый спать. Только Венька разлегся на задней парте, вдруг, главное, поднялся Тутеев, собрал книжки и молча ушел из класса. Молодец, коли так!
Появился в коридоре Лоскутин и Семьянин. Я стою, не двигаюсь. Семьянин ко мне и говорит, точно нас много стоит:
— В классы, в классы — сейчас занятия!
— Я выставлен от забастовочного комитета, мое место здесь.
Семьянин носом в класс, а в классе два предателя: Жучков и Яшмаров, глазами навстречу мигают. Плясова не видно, только из-за дальней парты папиросный дым поднимается. Но Семьянин этого не замечает, спрашивает меня:
— Тутеев где?
— Тутеев был и ушел — оказался сознательным.
Семьянин на меня внимательно смотрит, точно насквозь:
— А вы, Телегин, сознательный?
— Кажется, да, Игнатий Тихонович.
— Если сознательный, то как же вы в забастовке участвуете?
А я отвечаю ему:
— Вы меня, Игнатии Тихонович, не агитируйте! Я вас всегда, главное, уважал. После революции вы веселый были. Я думал, вы за забастовку будете, то есть за нас, а вы против. Вы лучше с теми шкурниками поговорите — они вас поймут, — и показываю на класс.
Тут директор в конце коридора появился. Стоит как монумент и откашливается. Он всегда, главное, так: гмы… гмы… и молчит. (Когда я слышу это «гмы», всегда вспоминается прошлый год, наше письмо с Плясовым к его дочери… Вот идиоты! Как скачет время!.. Вчера хорошо — сегодня уже плохо! И обратно… Встречаю иногда Лену или вижу из Реального, как идет по двору. Главное, все та же, красивая, только выросла и на отца больше походит. Но что-то лопнуло! Смотришь на нее — и ничего… Главное, идиоты, письмо когда-то писали! Страдали!!)
Семьянин ничего не сказал, пошел к четвертому. Я зашел в класс, дернул Плясова за ногу:
— Брось курить! Думаешь, забастовка, так хамить можно!
Венька зевает:
— Бросил уж, откатывай, Антошка! Разбуди, когда забастовка кончится.
Скоро наши разведчики донесли: занятий на третьем и втором этажах нет. Нижняя мелюзга, конечно, сдуру пришла и занимается. Мы прождали еще урок — и все в порядке. Пошли домой.
Так прошел первый день забастовки.
Вчера уже третий день не учились.
