…Венец училищной мудрости; подготовительный класс взрослого техника, инженера, чиновника, педагога; томительный канун будущих усов, штатского платья, жены и, конечно, замечательной, удивительной жизни. Третий этаж — шестой и седьмой классы…
Но вихрем понесло, дыбом встало последнее, третьеэтажное.
Загудели этажи
Вызваны шестиклассники, спрошены, поставлены отметки. Задан урок на следующий раз. В пухлых учебниках истории Платонова быстрые карандашные крестики и рядом «д. с. п.» — «до сих пор».
Самое сладостное, самое возвышенное Семьянин отодвигает к концу. Отрешенный от учеников, отметок, учебников, Семьянин из угла в угол — мягкими убаюкивающими шагами: объясняет урок.
…Из десятилетий перешагивая, раздвигая года в стороны, могуче выступает грузный миротворец-государь. Русая борода, широкие плечи, крепкая поступь. Крепкий государь, крепкие законы…
Но Семьянин не может… Семьянин не может не вспомнить того… Листаются страницы Платонова, листаются цари, царицы, императоры, но память, воображение безысходно тянут назад, безысходно к «нему»… И тает русая борода Александра III, и крепкая поступь назад в десятилетия. И вот он!
Из веков сурово глядит Амстердамский плотник. Страшные плечи великана. У великана чугунный шаг. И будто все чугунное. Только бойкие усики — вправо-влево, и живет чугун…
Семьянин мягкими восторженными шагами из угла в угол.
…Из веков вокруг чугунного государя возникают моря, российский флот, ассамблея, дворянские бороды и кафтаны (Семьянин улыбается, словно шутке любимого шалуна-сына)… Да, бороды и кафтаны! Самолично ножницами резал дворянские дремучие бороды, перекраивал на живом дворянине его кафтан. И бежал прочь дворянин, обгрызенный высочайшей рукой, высочайшими ножницами…
Но урок, урок! И опять — к русой бороде. Государь-миротворец, но крепкий государь, достойный того чугунного предка.
Вялое, пожелтевшее лицо Семьянина цветет. Убаюкивающими восторженными шагами — из угла в угол…
И вдруг из-за парт глухо:
— Как же так! Царя свергли, а мы всё о царях учим?!
Шаги на исходе. Остановились. Вялое и пожелтевшее лицо в повороте:
— Ну и что?
— Не надо про них учить…
Мерцают пугливые ресницы, подергиваются губы. Мягкий, ватный голос:
— Если бы вы, Лисенко, были в первом или во втором классе, вы бы сейчас вылетели за дверь. Но шестикласснику я объясню: программа по курсу истории не отменена и, надо думать, не будет отменена. Извольте слушать курс!
— Дело, Игнатий Тихонович, не в программе, а…
— …а в том, как ее проходить.
Голова круто в бок, мягко:
— А как же ее проходить, гражданин Гришин, или кто это сказал — Кленовский?
— Мы оба сказали. Нужно по-новому смотреть…
Злое, побледневшее лицо надвигается на парту. Ватное, мягкое — взвизгивает:
— Молчать! Что же, вы меня будете учить, как читать историю? Может быть, тогда потрудитесь на кафедру взойти! А я уж посижу за партой…
И Семьянину вдруг весело: Кленовский на кафедре, а он сидит за партой. Косая улыбка поднимает правую щеку.
Ах, вот Телегин еще…
(…Прошлый год… забастовочный пикет — Телегин: «Вы меня не агитируйте, я вас всегда, Игнатий Тихонович, уважал… После революции вы веселый были… Я думал, вы за забастовку, за нас, а вы против». И теперь то же упрямое, узкое лицо.)
— Мы вас, Игнатий Тихонович, не хотим учить. Вы знаете, конечно, больше нас, но вы, главное, не говорите всё, как по-настоящему было! Правда, не говорите! Какой же, например, Александр Третий миротворец, когда его звали «жандарм Европы»?! Петр Великий, может, в сравнении с другими царями, и светлая личность, но, во-первых, казнил стрельцов, бунты подавлял, войны вел… и вообще, главное, одним словом… это царь, а вы, Игнатий Тихонович, на него молитесь!..
Вялое, подергивающееся лицо плывет от парт в угол… Вот бы сюда «его», чугунного, со страшными плечами великана. Высочайшие ножницы и… шеи-стебельки.
— Довольно! После урока поговорим… Продолжаю… Я остановился на…
Три дня назад прошел слух, что вместо Броницына будет у нас в шестом по русской литературе Цоколев. Новый преподаватель. Хорош он, плох — неизвестно. Но только мы стали хлопотать и через учком и через директора, чтобы нам оставили Броницына. Директор нас не принял и сказал, что это не наше дело, — выбирать преподавателя, что Реальное — не университет.
Но устроилось все к лучшему — остался Броницын. Он строг, ехиден, учеников подковыривает, если, например, кто сдерет у соседа сочинение. Василий Андреевич тогда берет две эти тетрадки, читает вслух классу и начинает издеваться. Но его все-таки любят. У него — справедливо. Сегодня можешь двойку получить, а завтра — пять. А большинство так: двойку поставил и, как хорошо ни отвечай потом, — три с плюсом, самое большее — четыре. На лето задавал нам читать и делать выписки из того, что особенно нравится. Я теперь это всегда делаю.
