«…в «1905 годе» — тут встанет «Революция». Согбенная, раздавленная (пусть Толмачева попытается быть грустной), сзади рабочие (Лисенко, Черных, Скосарев)… тянутся к ней, к ее красному плащу. Сзади — победоносный жандарм (не отлетели бы у Плясова усы!)… Две минуты… занавес. Перегруппировка. «1917 год». Керенский — Тутеев в красном плаще (бобрик, главное, бобрик на лбу зачесать!). На пьедестале…»
В боковую дверь разрумяненное, загримированное лицо:
— Скоро, что ли, все уже готово!.. Уже хлопают… «Девятьсот пятому» выходить?
— Сейчас, Галя. Марсианин в гимнастическом зале заново делает молот и косу… Антон пошел за ним. Придет, дадим второй звонок.
«…Керенский на скамейке-пьедестале. К нему протягиваются руки: справа жандарма, слева фабриканта с мешком денег. Кленовский для своего «фабриканта» пусть не забывает придерживать свободной рукой подушку на животе. Затем — помещица… Как же, чтобы не загородить фабриканта и жандарма? Вот так, в три четверти… На «помещице» — Бабановой амазонка, в руках стек. Две минуты… Занавес. Перегруппировка. «
Гудит зал. Два звонка остро прорезывают гул. Телегин и Брусников пятятся назад, к занавесу, и в последний раз, перед третьим звонком, оглядывают первую картину.
— Все в порядке, — говорит Антон. — Жандарм зол… Плясов, свирепей гляди! Рабочие и крестьяне лежат исправно. «Революция» сгорбилась.
Брусников нерешительно топчется… Длинные пальцы ненужно теребят мягкие волосы… И вот — к Толмачевой:
— Галя, вам придется, того… снять кофточку и завернуться в красное так, чтобы шея, руки, может, даже плечи были открыты.
Ноготь Телегина царапает мягкую бумазею занавеса. Насупившись, разглядывает ноготь, спрашивает:
— Зачем это?
Брусников бросается к Телегину, к Толмачевой, топчется в середине…
— Понимаете!.. Революция тут дана в символе… А на символе не может быть гимназической кофточки!.. Как вы не понимаете! Впрочем, если Галя не хочет…
У Толмачевой веселые искорки скачут по синим глазам, окантованным гримом.
— «Понимаете», «понимаете»! — передразнивает она. — Какой вы, Миша, смешной! Даже покраснели. Кто сказал, что не хочет? Раз нужно, я сниму… Рабочие, крестьяне, жандармы и режиссеры, от-ве-ернись!
— Ну, если для символа… — Телегин поворачивается спиной к сцене. — Не простудилась бы без кофточки… Тут вентилятор недалеко.
Сзади глухо (чувствуется спиной: кофточка сейчас ползет вверх, закрывая лицо, рот…):
— Нянька мне нашлась: «простудится», «вентилятор»!..
Телегин неожиданно про себя повторяет: «Нянька нашлась», «нянька нашлась». И от этого вдруг радостно: «Ворчит на меня, а сама довольна!»
— Можно. Поворачивайтесь!
Набухая в воздухе, летит коричневая кофточка. Телегин ловит ее за рукав. Еще теплая, пахнущая Галей.
«…«Нянька нашлась»… Глупая…»
Красный отсвет плаща теперь ближе подполз к открытой шее, к щекам.
«…«Нянька нашлась!» Хорошая ты моя…»
— Жандарм, позовите Дымченко из комнатушки, — быстро говорит Галя. — Она мне поправит плащ… Варя у меня сегодня за камеристку… Варя-а! — кричит она, но Дымченко уже в дверях. — Разложи складки.
Гудит и топает зал. Брусников приоткрывает узкую прорезь занавеса. Плывут лица, пятна… «Вот сейчас, сию минуту, увижу ее… Как только обернусь, так и увижу… Но как…» Жужжит вентилятор, жужжит зал… Теплое, зябкое — по спине… «Сейчас, сейчас…»
Повернулся лицом к сцене и первое, что увидел; темные спирали волос на висках. Смешливая ямка на щеке… Светло-коричневое платье, белый передник.
…Вот так же когда-то, только голубая птица банта на ленивой косе… но платье, передник словно те же. Имя?.. Варя… Имя?.. Михаил… Теплая ложка… будто губы… Вот она закалывает булавками красное. Коричневое и белое мешаются с красным. Ткань лежит хорошо, выпукло, но что же может быть
— Галя! Вам надо закрыть ноги, а то чулки и туфли видны.
— Закройте сами… Варька меня спеленала, я не пошевелюсь…
Брусников нагибается. Под красным исчезают Галины ноги. Недовольный вскрик сзади, за красным:
— Кто это там материю тянет!.. Складки распустились!
«…Вот сейчас… сейчас…»
— Брусников тянет… Кстати, чучело, познакомься… Это — Миша… Скорее кончайте, замучили!
…Толмачева, сцена плывут, уходят, проваливаются. Вентилятор жужжит рядом, над ухом, и нет ничего, кроме неугомонного ж-ж-ж-ж-ж! И еще ямки щек близко, для него… Теплое в протянутой ладони. Теплое и зябкое…
— Дымченко… Варя…
— Я знаю… будем знакомы — Брусников.
— Будем…
Откуда-то напыженно-басовое, телегинское:
— …Брусников, Клубников, Крыжовников, Волчьи ягоды. Вот те клюква — пшел вон из класса!.. То есть я пошел давать третий звонок… — И проходя мимо: — Это, Варя, его полная фамилия — запомните!
Брусников в последний уж раз оглядывает сцену.
