Оба смотрели в достаточной мере недоверчиво, но все же склонили ко мне свой слух. И тогда, напирая больше на моральную сторону дела, чем на плоскую правдивость, я поведал им о причиненной мне обиде.
Но должен ли я был рассказывать им, как князь побил меня? Показывать отпечатки его пальцев на моей щеке и громоздить боль на боль? Вправе ли я был усугублять позор полковника, делая его дурной поступок достоянием гласности?
Много перевидал я жалобщиков, не заработавших своими жалобами ничего, кроме насмешек, и знаю насильников, закоренелых в своей жестокости и черпающих ободрение в ехидных насмешках, которыми люди угощают бедняг, подобных мне. Таков суд человеческий! Увы! Мы отданы на произвол вечных невзгод, сокрушающих нас и нередко оборачивающих истину в подлость. И рассказывать, как было дело в действительности, порою не более, чем слабоумие со стороны того, кто зажат в тиски вин.
Памятуя об этом, я вывернул наизнанку эпизод с пощечиной и довольно связной речью изобразил князя человеком недостойным. Человеком, который оскорбляет людей, интригует, бесчестит, клевещет, да к тому же еще труслив по натуре.
— Это старый негодяй, — закончил я, — приступим же к действиям, добрые люди, и воздадим ему по заслугам!
— Правильно! — отозвался Ян. — Во всем, что вы сказали, пан Бернард, нет ни одного неверного слова, но как то случилось, что вы разом превратились в противника князя? С чего это вы решили заступаться за нас, и как там было с пощечиной? По вашим словам, полковник не защищался и тотчас поджал хвост? Гораздо скорее я поверил бы совершенно иному!
Я возразил, что отвечу вопросом, и тотчас перешел к делу.
— Мой драгоценный друг пан Ян, — сказал я, — неужели вы не помните, что несколько дней тому назад я совершил для вас почти то же самое, что и сегодня? Или вы забыли, что я предлагал вам свою помощь? Мы тогда вышли из саней и поднимались по лестнице… Неужели все это уже испарилось из вашей памяти? И вы не помните, как явно выказывал я вам свою дружбу, не скрывая от князя моего к нему презрения? Неужели напрасно мне запомнилось, как я тогда вздохнул и сказал: «Тем хуже для крольчих, грызущих корни грабов»?
Высыпав все эти вопросы на голову Яна, я обратился со столь же длинной речью к адвокату. Но человек этот мне не по нутру. И хотя в мою речь вкралось множество бранных слов, она все же лишена была истинного чувства.
Нет ли между вами и князем каких-нибудь личных счетов? — спросил доктор Пустина, когда я закончил. — Это было бы мне неприятно, ибо спор, который ведем мы, то есть пан Ян и я, направлен исключительно к тому, чтобы не пострадала репутация пана Стокласы. Вы сами до недавних пор были слишком увлечены полковником и, возможно, не заметили даже, что поведение его выходит за рамки приличий. Я опасаюсь, как бы те господа, которые были свидетелями его фантастического появления, и те, у кого есть возможность наблюдать его выходки, не сказали, что мы связались с сумасшедшим. Все это достаточно неприятно, однако я могу указать на нечто худшее: князь присвоил такие полномочия и держит себя так, словно в Отраде два управляющих. Он отдает распоряжения и чуть ли не силком заставляет исполнять их. Пан Стокласа в своем гостеприимстве хватил через край и теперь, когда дело зашло слишком далеко, не может круто менять свое поведение.
Тем лучше, — ответил я, — тем лучше, если речь идет о возвышенной цели. Когда б я проникся враждебностью к человеку, пользующемуся вашим доверием и доверием моего хозяина, я мог бы выражать свое отношение к нему только молчанием. Но так как, по-вашему, князь заслуживает, чтоб его прогнали, ничто не помешает мне хорошенько над ним посмеяться. Я подстрою ему одну штуку…
Какую? — поинтересовался пан Ян.
Такую, что он только схватится за нос и уберется отсюда.
Вы забываете, — возразил адвокат, — что действия ваши должны быть безупречны с двух сторон: со стороны юридической и со стороны правил хорошего тона. Я решительно против всякого рода пощечин и драк.
Разве я похож на ландскнехта?.. — Я хотел было продолжать, да вспомнил свою же ложь насчет того, как было дело с пощечиной. И мне оставалось только повернуть разговор примерно следующим образом:
Чем же можно ответить насильнику, как не насилием? Видели вы хоть раз князя без нагайки и револьверa? Так вот, я настаиваю и повторяю, что его можно поставить на место только с помощью его же оружия.
— Хотел бы я знать, куда вы гнете, — проговорил, подумав, пан Ян. — Хотите, что ли, вызвать его на дуэль?
Я отвечал по правде, что в жизни не держал в руках ни шпаги, ни огнестрельного оружия.
— Хотя, если б я отличал эфес от клинка, я не задумался бы продырявить его шкуру. Это так же нетрудно, как побить Марцела, — да что я говорю, даже легче, ибо я видел, что князь уступал ему.
На этом мы задержались, и адвокат потребовал более обстоятельных объяснений.
