Сима распечатал текст и понес заместителю главного редактора. Тот пробежал его глазами.
– Ну, сколько раз тебе говорить? Писать надо проще, тебя ж никто не поймёт.
– Но нельзя же считать людей идиотами, текст достаточно простой.
– А они не идиоты – дебилы, тупые, как эти самые твои комсомолки. Золотое правило современного журналиста – в предложении должно быть не более пяти слов. И потом – что это, как это понимать: «Вовке повезло, хотя он и недоучка», «всё, решительно всё переврал», «Вовкину галиматью»? Ты что: посадить нас всех хочешь?
– Но там же строчкой выше написано – Ленин.
– Строчкой выше? А если кто-то начнет читать именно с этой строчки? Что тогда: «Я все-таки уехал в Магадан?»
– Хорошо, я уберу.
– И плохо у тебя про ад. Ну что это такое? Я понимаю, юмор, но журнал наш глянцевый. И старухи его на пенсию свою покупать не будут. А это значит, что читатели наши – молодые, слышишь, молодые, максимум, тридцатилетние женщины. Ну не знают они про ГТО! И вообще ничего не знают. Так что замени описание этих адских мук на что-нибудь порельефнее, поколоритнее.
– Написать, что его в котле со свинцом варят и дьявольским трезубцем, как мясо в супе, переворачивают?
– Именно так и напиши, остряк, всё лучше твоего. Можешь написать, что его яйца на специальной мельнице в мелкий порошок размалывают. Женщины это любят.
– Хорошо.
– И во введении напиши, что интервью берет известный медиум, кто-нибудь с «Битвы экстрасенсов», например.
– Ладно.
– А вообще, ну его, Маркса. Кому он нужен? Да и красные вопль поднимут.
– Думаешь, они читают наш журнал?
– Читают или не читают, а закон подлости ещё никто не отменял. Давай-ка напиши про Нефертити или Клеопатру, пусть о своих мужьях и любовниках расскажут. Это куда интереснее, да и безопаснее, поскольку партии почитателей египетских цариц, слава богу, ещё нету. Хотя в этом дурдоме все возможно. Ступай, все переделай, через час мне покажешь.
Сима вернулся к себе и сел за компьютер, но в дверь тут же робко постучали. Сима хотел сначала вовсе не отзываться, постучат-постучат да и уйдут, но стук, хотя и робкий, несколько раз повторился. Из этого Сима заключил, что стучавший поджидал его, видел, как он вернулся в кабинет, и теперь ни за что не отстанет.
– Да-да, войдите! – крикнул он, жалея, что не запер дверь на ключ, а сам принял максимально деловитый вид и стал неотрывно смотреть на монитор.
– Здравствуйте…
– Чем обязан?
– Я хотел бы рассказать вам одну удивительную историю…
– Сюда, дорогой мой, с неудивительными никто и не приходит.
– Прошу вас, посмотрите на меня. Я хочу рассказать вам действительно важные вещи.
Мягкость тона удивила Симу. Такая мягкость свойственна только очень образованным людям, и журналист посмотрел на вошедшего.
Худой, бледный, среднего роста, неприметно одетый, он чем-то отличался от тех, кто наведывался к Симе обычно. Скорее всего, именно мягкостью, которая и заставляла предполагать, что если такой человек пришел как проситель, то ему это и в самом деле необходимо.
– Садитесь, пожалуйста. Я вас внимательно слушаю.
Мужчина сел.
– Разрешите представиться: Иван Островский, историк.
Историков Сима очень уважал и в свою университетскую бытность любил с ними приятельствовать.
– Серафим Барт, журналист.
– Буду говорить с вами без обиняков, хотя и сильно рискую. Я обратился к вам вопреки вашей работе в этом издании, потому что знаком с вашими статьями в «Отечестве» и «Академии» и нахожу их умными. Насколько я понял, вы интересуетесь футуристическими прогнозами и сами пытались определить стратегии мирового развития. Но странным образом предмет моего разговора связан именно с приоритетами «Ока». Я хотел бы поговорить с вами о конце света. Мне больше не с кем, а в таком деле следует непременно проговорить то, о чем думаешь, и я бы даже сказал – посоветоваться, как бы нелепо ни звучало это слово сейчас. И меня как раз привлекает то, что мы с вами незнакомы. Это даст независимость ваших суждений. В общем, мне просто нужно посоветоваться.
– Как жаль, – подумал Сима. – А с виду такой славный парень.
– Зря вы так сразу. Я же сразу сказал, что рискую. А ведь я учёный, достаточно серьезный. Тема моего исследования – история жизни Иоанна Богослова. По роду моих занятий мне пришлось достаточно глубоко изучить его, если можно так выразиться, литературное наследие. Древнегреческий я, разумеется, знаю. Хотя, что это я! Вне всякого сомнения – литературное, потому что по образности, аллегоричности и метафоричности «Апокалипсис» может сравниться лишь с «Екклесиастом» и «Песнью песней» и превосходит все остальные известные мне литературные произведения. Это поэзия, величайшая и страшная поэзия, не имеющая себе равных.
Сима ободряюще кивнул.
